Стр. <<<  <<  28 29 30 >>  >>>   | Скачать

Любовник смерти - cтраница №29


Сладострастник сел на корточки, за брюхо схватился, и лицо у него стало серьезное, задумчивое. Вот‑вот, подумай, как себя с девушками вести.

Зашел в подворотню, где потише. Развернул письмо.

“Милостивый государь Иннокентий Романович!

Мне стало известно из достоверного источника, что Вам стало известно из достоверного источника о моем приезде в Москву. Хоть мы с Вами никогда не симпатизировали друг другу, однако же надеюсь, что разгул жестокой преступности на вверенной Вам территории тревожит Вас, слугу закона, не менее, чем меня, человека, давно отошедшего от прежней службы и московских забот. Посему хочу сделать Вам деловое предложение.

Нынче ночью я соберу в некоем удобном месте главарей, двух опаснейших московских банд, Князя и Упыря, и мы с Вами произведем их задержание. Условия того места не позволяют взять с собой большого количества людей – Вам придется ограничиться всего одним помощником, так что выберите самого опытного из полицейских. Уверен, что для ареста Князя и Упыря нас троих будет достаточно.

Особа, которая передаст Вам это письмо, о деле ничего не знает. Это обычная уличная девушка, простая душа, которая взялась выполнить мое поручение за небольшую плату, поэтому не утруждайтесь расспросами.

Я заеду за Вами в двадцать минут четвертого пополуночи. Будучи человеком умным и честолюбивым, Вы несомненно сообразите, что вовсе ни к чему докладывать о моем предложении начальству. Наградой Вам будет самое большее – некоторая благосклонность городских властей. Однако я ведь не преступник, в розыск не объявлен, так что чинов и орденов Вы доносительством не выслужите. Гораздо больше дивидендов Вы приобретете, согласившись принять участие в затеянном мною предприятии.

Фандорин”.

Что такое “дивиденды”, Скорик знал (это когда деньги ни за что платят), а вот последнего слова не понял. Наверно, оно означало “адьё”, или “примите и проч.”, или “засим остаюсь” – в общем, то, что в конце письма для красоты пишут. “Фандорин” – звонко. Надо запомнить на будущее.

Лизнул конверт языком, заклеил, а через пару минут уже входил во двор Третьего Мясницкого участка.

Проклятое место, тьфу на него. Придумано, чтобы мучить человеке”, жизнь им утеснять, и без того не шибко просторную.

У ворот со снятыми шапками стояли несколько извозчиков – нарушители уличного порядка. Пришли снятые с пролеток номера выкупать. Это рубликов семь, да и то, если сильно покланяться.

В самом дворе толпились кружком мужики в подпоясанных рубахах. По виду – артель хохлов‑плотников, приехавшая в Москву на заработки. Старшой, с вислыми усами, ходил с шапкой по кругу, остальные бережно ссыпали серебро и медь. Понятно: работали у застройщика без нужной бумажки, теперь псы у них половину денег оттяпают. Обыкновенное дело.

Раньше, при прежнем приставе, говорят, тут такого беспардонства не было, но каков поп, таков и приход.

Едва Сенька толкнул клеенчатую дверь и вошел в темный, заплеванный коридор, как его ухватил за подол наглый, мордатый псина с нашивками.

–Ишь какая,– говорит. Подмигнул и как ущипнет за бок, руки бы ему, сволочи, поотрывать.– Чтой‑то я тебя раньше не видал. Желтый билет выправлять? Так это ко мне. Пойдем.

И уж за локоть ухватил, хочет тащить куда‑то. И ведь брешет, поди, про билет – просто девушкой задарма попользоваться хочет.

–Мне к господину полковнику,– строго пискнул Сенька.– Письмо передать, важное.

Пес и отцепился. Иди, говорит, прямо, а потом направо. Его высокоблагородие там сидят.

Скорик пошел, куда сказано. Мимо курятника, где отловленные бродяги сидят, мимо запертых камер с ворами‑преступниками (те, сердешные, пели про черного ворона – заслушаешься). Потом коридор почище стал, посветлей и привел Сеньку к высокой кожаной двери с медной табличкой “Пристав. Полковник И.Р.Солнцев”.

На деликатный Сенькин стук строгий голос из‑за двери сказал:

–Ну?

Скорик вошел. Пискляво поздоровавшись, протянул письмо:

–Вот, просияй передать самолично. И хотел немедленно ретироваться, но пристав негромко рыкнул:

–Ку‑да?

Грозный полковник сидел за столом, ел яблоко, отрезая дольки узким ножиком. Вытер лезвие салфеточкой, потом нажал какую‑то кнопку, и клинок с железным щелчком спрятался.

Распечатывать конверт Солнцев не спешил, внимательно разглядывал посетительницу, особенно задержался взглядом на фальшивом бюсте (эх, перестарался господин Неймлес, больно много ваты понапихал).

–Кто такая? Гулящая? Имя?

–С‑Санька,– пролепетал Скорик.– Александра. Александрова.

–Что за письмо? От кого?

Солнцев подозрительно ощупал конверт, посмотрел на свет.

Чего говорить‑то?

–Клиент один дал… Наказал: самому господину полковнику, говорит, передай, в собственные руки.

–Хм, тайны бургундского двора,– пробормотал пристав, вскрывая конверт.– Стой здесь, Александрова. Жди.

Быстро пробежал письмо глазами, дернулся, расстегнул крючок на жестком вороте, облизнул губы и стал читать сызнова. Теперь читал долго, будто пытался разглядеть что‑то между строчками.

Сенька даже соскучиться успел. Хорошо на стене фотокарточки висели и газетные вырезки в рамках, под стеклами.

Интересней всего была картинка из журнала. На ней, молодцевато подбоченясь, стоял Солнцев, помоложе, чем сейчас, а рядом, в поставленном на попа дощатом гробу – усатый дядька с черной дыркой во лбу. Внизу подпись: “Молодой околоточный надзиратель кладет конец преступной карьере Люберецкого Апаша”.

Ниже статья, без картинки, но зато с большущим заголовком: “Арестована шайка фальшивомонетчиков. Браво, полиция!”

Фотография, без подписи: Солнцеву жмет руку сам князь‑губернатор его высочество Симеон Александрович – тощий, огромадного роста, да еще подбородок задрал, а пристав, наоборот, наклонился и коленки присогнул, но рожа, то есть лицо, улыбчивое и довольное‑предовольное.

Еще статья, не шибко старая, не успела пожелтеть: “Самый молодой участковый пристав Москвы”, из “Ведомостей московской городской полиции”. Сенька прочел начало: “Блестящая операция по арестованию банды хамовнических грабителей, выданных одним из членов сего преступного сообщества, вновь заставила говорить о таланте подполковника Солнцева и обеспечила ему не только внеочередное производство в чин, но и назначение в один из труднейших и приметнейших участков Первопрестольной, на Хитровку…”

Дальше прочесть не успел, потому что пристав сказал:

–Тэк‑с. Ин‑те‑ресное послание.

Оказалось, что смотрит он при этом уже не на письмо, а на Сеньку, и нехорошо смотрит, словно собирается развинтить его на детали и понять, что там у Сеньки внутри.

–Ты, Александрова, чья? Кто твой кот?

–Я сама по себе, вольная,– немножко поколебавшись, ответил Скорик. Назовешь какого‑нибудь кота, хоть того же Студня, а вдруг полковник проверить вздумает? Есть, мол, у тебя, Студень, такая мамзелька? Неаккуратно выйдет.

–Это ты раньше была вольная,– недобро улыбнулся пристав.– Да вся вышла. С сего дня будешь на меня фурсетить. Девка ты, по всему видно, шустрая, глазастая. И собой недурна, грудастенькая. Голосишко, правда, противный, но тебе ведь не в опере петь.

И хохотнул. Вот, гад, в фурсетки решил приписать! Это мамзелек, которые псам на своих кукуют, так зовут. За такое, если фартовые или воры узнают, расплата одна – кишки наружу. Если найдут где гулящую с распоротым брюхом, всем ясно, за что ее. А уж кто – это поди вызнай. И все же немало мамзелек, которые фурсетствуют. Само собой, не от хорошей жизни. Прижмет такой вот подлый пес – попробуй открутись.

Сеньке‑то что, фурсеткой так фурсеткой, однако уважающая себя мамзелька должна была покобениться.

–Я девушка честная,– сказал он гордо.– Не из тех шалав, которые псам на своих кукуют. Ищите себе других кукушек.

–Что‑о?!– заорал вдруг пристав таким ужасным голосом, что Скорик обмер.– Это ты кого “псами” назвала, стеррррва?! Ну, Александрова, за это я на тебя штраф запишу. На уплату – три дня. А потом знаешь, что будет?

Сенька помотал головой – испуганно, и уж безо всякого притворства.

А Солнцев с крика перешел на вкрадчивость:

–Объясню. Если ты мне в три дня штраф за оскорбление не выплатишь, я тебя на ночь в третью камеру запру. Там у меня знаешь кто? Преступники, больные чахоткой и сифилисом. По новому гуманному указу ведено держать их отдельно от прочих арестантов. Они ночку с тобой поиграются, а там поглядим, что к тебе скорей привяжется – французка или чахотка.

Похоже, пора было от девичьей гордости отходить.

–Чем же я заплачу,– плачущим голоском сказал Сенька.– Я девушка бедная. Полковник хмыкнул:

–Так бедная или честная?

Скорик потер рукавом глаза – вроде как слезы смахивает. Жалостно шмыгнул носом. Мол, вся я ваша, делайте со мною что хотите.

–То‑то.– Солнцев перешел с угрожающего тона на деловой.– Ты с человеком, который тебе письмо дал, спала?

–Ну,– осторожно сказал Сенька, не зная, как лучше ответить.

Пес покачал головой:

–Надо же, как опростился наш чистоплюй. В прежние времена нипочем бы с гулящей не спутался. Видно, нашел в тебе что‑то.– Он вышел из‑за стола, взял Скорика двумя пальцами за подбородок.– Глазки живые, с чертенятами. Хм… Где дело было? Как?

–У меня на квартере,– принялся врать Сенька.– Очень уж барин жаркий, прямо огонь.

–Да, он ходок известный. Вот что, Александрова. Штраф ты мне выплатишь следующим манером. Скажешь этому человеку, что влюбилась в него до безумия или еще что‑нибудь выдумаешь, но смотри, чтобы при нем была. Раз он в тебе что‑то усмотрел, то, верно, не прогонят. Он у нас джентльмен.

–Где ж мне его сыскать?– пригорюнился Сенька.

–Про это я тебе завтра скажу,– загадочно улыбнулся пристав.– Давай желтый билет. У меня пока полежит. Для верности.

Ай, незадача. Скорик глазами захлопал, чего сказать – не знает.

–Что, нету?– Солнцев хищно овклабился.– Без билета промышляешь? Хороша. А еще фурсетить брезговала.– Эй!– заорал он, повернувшись к двери.– Огрызков!

Вошел городовой, встал навытяжку, истово выпучил на начальство глаза.

–Эту сопроводишь до дому, куда укажет. Изымешь вид на жительство, привезешь мне. Так что удрать тебе, Александрова, не удастся.

Он потрепал Сеньку по щеке.

–А приглядеться – пожалуй, в самом деле что‑то есть. У Фандорина губа не дура.– Опустил руку, пощупал Скорикову задницу.– На фундамент тощевата, но я мегрешками не брезгую. Надо будет тебя попробовать, Александрова. Если, конечно, от чахоточных откупишься.

И заржал, жеребец поганый.

Как только Смерть с ним, подлым, миловаться могла? Уж лучше бы, кажется, в петлю.

А еще Сеньке стало жалко женщин, бедных. Каково им на свете жить, когда все мужчины сволочи и паскудники?

И что все‑таки такое “фандорин”?

КАК СЕНЬКА СДАВАЛ ЭКЗАМЕН

С пучеглазым псом Сенька поступил просто. Сказал ему, что проживает на Вшивой Горке, а как пошли переулками к Яузе, подобрал подол, да и дунул в подворотню. Городовой, конечно, давай в свисток дудеть, материться, а что толку? Мамзельки‑фурсетки и след простыл. Будет Огрызкову от пристава “штраф”, это как пить дать.

Всю дорогу домой Скорик ломал голову: что ж он там такого в подвале увидал или услыхал, из чего Эраст Петрович с Масой сразу догадались, кто убийца?

Раскидывал, раскидывал мозгами, прямо замучил их гимнастикой, но так и не допетрил.

Стал тогда про другое дедуктировать. Что же такое удумал многоумный господин Неймлес? Это ведь помыслить страшно, какую кашу заварил. Как ее расхлебывать? И, главное, кому? Что если некоему молодому человеку, притомившемуся быть игрушкой в руках птицы‑Фортуны? То она, шальная, взмахнет крылом, вывалит на сирого, убогого свои заветнейшие дары – и любовь, и богатство, и надежду, то вдруг повернется гузкой и нагадит счастливцу на куафюру, отберет все дары обратно и еще нацелится в придачу утырить у бессчастной жертвы самое жизнь.

Про инженера Сеньке думалось нехорошее. Ишь как ловко чужим имуществом распорядился. Нет спасибо сказать за неслыханное великодушие и самопожертвование. От них дождешься! Распорядился, будто своим собственным. Назвал аспидов на чужое. Приходите, гости дорогие, берите кому сколько надо. А что у человека на тот клад свои виды были и даже мечты, на это гладкому барину Эрасту Петровичу, конечно, положить со всей амуницией.

От обиды Скорик был с инженером сух и, хоть рассказал про передачу письма и про разговор с приставом всё в доскональности, но делал оскорбленное достоинство: глядел немножко в сторону и кривил губы.

Эраст Петрович, однако, демонстрации не заметил. Внимательно выслушал и про допрос, и про вербовку. Кажется, остался всем доволен, даже похвалил “молодцом”. Тут Сенька не сдержался, сделал намек насчет клада: что, мол, много на свете умников людским добром распоряжаться, еще бы, чужое – не свое. Но не пронял и намеком, не достучался до инженеровой совести. Господин Неймлес потрепал Скорика по голове, сказал: “Не жадничай”. И еще сказал, весело:

–Нынче ночью заканчиваю все московские дела, времени больше нет. Завтра в полдень – старт мотопробега. Надеюсь, “Ковер‑самолет” в порядке?

У Сеньки внутри всё так и сжалось. В самом деле, двадцать третье‑то уже завтра! За беготней и переживаниями он совсем про это забыл!

Выходит, так на так всему конец. Ай да господин Неймлес, ловкач. Попользовался механиком (между прочим, задарма, если не считать харчей), получил налаженное‑надраенное авто в лучшем виде и это бы четверть беды. Главное – обвел сироту вокруг пальца, обобрал до нитки, под ножи поставил, а после укатит себе в Париж волшебным принцем‑королевичем. Сенькина же планида – сидеть одному‑одинешеньку у разбитого корыта. Это еще если завтра жив останется…

Рот у Скорика задрожал, уголки сами по себе вниз поползли, еще ниже, чем при оскорбленном достоинстве.

А бессердечный Эраст Петрович сказал:

–Помаду‑то с губ сотри, смотреть п‑противно.

Как будто Сенька сам, от нечего делать, помадой намазался!

Сердито топая, он пошел переодеваться. Слышно было, как в кабинете задребезжал телефонный звонок, а когда минут через несколько Скорик явился к Эрасту Петровичу высказать правду‑матку уже безо всяких намеков, на полную чистоту, того дома не было – исчез куда‑то.

Маса тоже шлялся неведомо где. День между тем неостановимо сползал под откос, к вечеру, и чем за окном становилось темней, тем сумрачней делалось у Сеньки на душе. Охо‑хо, что‑то нынче будет…

Чтобы отвлечься от дурных мыслей, Сенька пошел в сарай начищать авто, и без того сиявшее ослепительней кремлевских куполов. Злости больше не было, одна печаль.

Что ж, Эраст Петрович. Как говорится, дай вам Бог удачи и рекорда, о котором вы мечтаете. Трипед ваш отлажен в лучшем виде, не сомневайтесь. Не раз вспомните добрым словом механика Семена Скорикова. Может, на вас когда‑никогда и некое угрызение снизойдет. Или хоть легкое сожаление. Хотя, конечно, навряд ли. Кто вы и кто мы?

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 >>