Стр. <<<  <<  27 28 29 >>  >>>   | Скачать

Любовник смерти - cтраница №28


Сенькин враг поднял на вошедших мутные глаза, спросил кавказца:

–Ты кто? Чего тебе?

–Я – Казбек.

–Кто?

–Должно быть, тот самый, что недавно с Кавказа приехал с двадцатью джигитами,– негромко сказал Очко, опершись о стену и складывая руки на груди.– Я тебе говорил. Три месяца как появились. Марьинских фартовых прижали, девок под себя забрали и все керосиновые лавки.

Абрек усмехнулся – вернее, дернул углом рта.

–Вы, русские, в наши горы пришли и не уходите. А я к вам пришел и тоже уйду не скоро. Соседи будем, Князь. Соседи по‑разному жить могут. Можно резать друг друга, это мы умеем. А можно быть кунаками. По‑вашему – кровными братьями. Выбирай, как хочешь.

–Мне один хрен,– лениво ответил Князь. Опрокинул стопку, закусывать не стал.– Живи, пока под ногами не мешаешься, а надоешь – можно и порезаться.

Очко вполголоса предупредил:

–Князь, с ними так нельзя. Он один пришел, а остальные, надо полагать, вокруг затаились. Свистнет – возьмут нас в кинжалы.

–Пускай берут,– процедил Князь.– Поглядим, кто кого. Да ладно, Очко, ты очко‑то не поджимай.– Он засмеялся, довольный шуткой, которая по‑культурному называлась “каламбур”.– Чего набычился, Казбек? Я смеюсь. Князь – человек веселый. Кунаками так кунаками. Давай поручкаемся.

Встал и руку протянул. У Скорика немножко отлегло, а то уж думал всё, со святыми упокой.

Однако абрек руку жать не захотел.

–У нас в горах пальцы тискать мало. Делом нужно доказать. Кунак кунаку самое дорогое подарить должен.

–Да?– Князь махнул рукой от плеча.– Ну, проси чего хочешь. У Князя душа как скатерть – белая да широкая. Вот, гляди. Подсвечник червоного золота. Давеча у одного купчины взял. Хошь подарю?

Казбек отрицательно покачал головой в косматой папахе.

–А чего хочешь? Говори.

–Смерти хочу,– тихо, яростно сказал кавказец.

–Чьей смерти?– опешил Князь.

–Твоей. Говорят, она для тебя дороже всего. Вот и отдай мне ее. Тогда будем с тобой кунаки до гроба.

Скорик первым допетрил, про что речь, и зажмурился от ужаса. Ну, теперь точно всё. Сейчас кровянка фонтаном брызнет, и его, Сенькина, тоже. Ой, мама‑мамочка, встречай с ангелами своего сынка Сеню.

Очко тоже сообразил. С места не двинулся, но пальцы правой руки тихонько скользнули в рукав левой. А там, в рукаве, ножики на кожаной манжетке. Как метнет парочку, тут гостям дорогим и амба.

До Князя последнего дошло. Он рот разинул, ворот рванул, стали видны вздувшиеся на шее жилы, а крик пока еще не выплеснулся – от свирепости перехватило горло.

Казбек же как ни в чем не бывало продолжил:

–Отдай мне свою женщину, Князь. Хочу ее. А я тебе вот, лучшую из своих мамзелек привел. Стройная, гибкая, как горная коза. На, бери. Не жалко.

И Сеньку на середку комнаты вытолкнул.

–А‑а!– взвизгнул Скорик.– Мама! Но его писка почти что не слышно было – так громко взревел Князь:

–Зубами! Глотку! Падаль!!!

Схватил со стола большую двузубную вилку, чем огурцы достают, и хотел броситься на абрека, но у того в руке откуда ни возьмись блеснул маленький черный револьвер.

–Ты – руки на плечи!– приказал Казбек валету, а Князю вовсе ничего не сказал, только глазом сверкнул.

Очко приподнял бровь, оценивающе разглядывая черную дырку дула. Показал кавказцу пустые руки, коснулся пальцами плеч. Князь, заматерившись, швырнул вилку на пол. Он смотрел не на револьвер, а в глаза обидчику и в ярости грыз собственные губы – по подбородку стекла красная струйка крови.

–Всё одно убью!– хрипло крикнул он.– Ив Марьиной Роще достану! За это – кишки вырву, на колбасу пущу!

Казбек поцокал языком:

–Вы, русские, как бабы. Мужчина не кричит, тихо говорит.

–Так она и с тобой, с тобой?!– не слушал Князь. Смахнул злую слезу, заскрежетал зубами.– Стерва, сука, нет больше моего на нее терпения!

–Як тебе как к мужчине пришел, честно.– Абрек сдвинул густые черные брови, голубые глаза сверкнули холодным пламенем.– Мог украсть ее, но Казбек не вор. По‑хорошему говорю: дай. Не дашь – тогда по‑плохому возьму. Только думай сначала. Не даром беру…

Он показал на съежившегося Сеньку.

Князь оттолкнул ни в чем не повинного Скорика так, что тот отлетел к стенке и сполз на пол:

–На кой мне твоя лахудра мазаная!

Хоть Сенька и ушибся плечом, хоть и было ему страшно, но эти слова, вроде бы обидные, прозвучали для него слаще музыки. Не нужен он Князю, слава те Исусе!

–Мамзельку я тебе так, в довесок даю, чтоб без бабы не остался,– засмеялся джигит.– А самое дорогое, что у меня есть и что я тебе подарю – серебро, много серебра. У тебя никогда столько не было…

–Я тебе это серебро в пасть вобью, свинья поганая!– перебил Князь и еще долго выкрикивал бессвязные угрозы и ругательства.

–“Много” – это сколько, уважаемый?– спросил Очко, когда Князь захлебнулся ненавистью и умолк.

–Не одна телега нужна, чтоб увезти. Знаю, вы давно то серебро ищете, а нашел я. За Смерть – отдам.

Князь хотел было снова раскричаться, но Очко поднял палец: тихо, молчок

–Ты про клад ерохинского каляки?– вкрадчиво спросил валет.– Нашел, значит? Ох, ловок, сын Кавказа.

–Да, теперь клад мой. А захотите – будет ваш. Князь мотнул головой, будто бык, отгоняющий слепней.

–Смерть не отдам! За всё серебро и золото не отдам! Никогда она не будет твоя, пес!

–Она уже моя.– Кавказец погладил свободной рукой бороду.– Как хочешь, Князь. Я по‑честному пришел, а ты меня “псом” назвал. Я знаю уже: у вас на Москве по всякому ругаться можно, но за “пса” на нож ставят. Будем резаться. У меня нукеров больше, чем у тебя, и каждый – орел.

Он попятился к двери, по‑прежнему держа револьвер наготове. Сенька вскочил, прижался к черкеске плечом.

–Куда, гад?!– заорал Князь.– Живым не уйдешь! Давай, пали! Мои волки тебя завалят! В дверь сунулся один из близнецов:

–Князь, ты чё шумнул? Звал?

Ни на миг не отводя глаз от Князя и Очка, абрек схватил Авося‑Небося левой рукой пониже подбородка, подержал так секундочку‑другую и выпустил. Парень осел кулем, кувыркнулся набок.

–Погоди, уважаемый!– сказал Очко.– Не уходи. Князь, человек к тебе с миром пришел, по‑хорошему. Бабой больше, бабой меньше – какая разница. Что братаны скажут?– И дальше заговорил стихами.– Полно, Князь, душа моя, это чудо знаю я.

Эге, вспомнил Сенька, а стихи‑то знакомые. Это Царевна Лебедь князь Гвидону так говорила: мол, не пузырься, всё тебе обустрою в лучшем виде.

Но хитровский Князь сказку, похоже, не читал и захлопал на Очка глазами. Тот тоже мигнул, но только не двумя глазами, а одним – Сеньке сбоку хорошо видно было.

–Клад, говоришь?– хмуро пробурчал Князь.– Ладно. Если на калякин клад – меняюсь. Но серебро вперед.

–Слово?– спросил Казбек.– Фартовое?

–Фартовое,– подтвердил Князь и, как положено при клятве, большим пальцем себя по горлу чиркнул, но Сенька опять углядел каверзу: левую‑то руку Князь за спину убрал – не иначе кукишем сложил, отчего фартовой клятве выходила цена грош. Надо будет после Казбеку, то есть Эраст Петровичу, про это подлое коварство рассказать.

–Хорошо.– Джигит головой кивнул, оружие спрятал.– Ночью приходите в Ерошенковский подвал, в самый дальний, где тупик. Вдвоем приходите – больше нельзя. В три часа с четвертые, ровно. Придете раньше или позже – уговору конец.

–Придем вдвоем, а твэи волки нас порежут?– прищурился Князь.

–Зачем для этого в подвал ходить?– пожал плечами Казбек.– Хотели бы – и так вас на кебаб нарезали. Мне на Москве верные кунаки нужны, кому верить можно… Встретят вас там, в подвале. Отведут, куда нужно. Когда увидишь, кто встретит, поймешь: Казбек мог ничего тебе не давать, даром взять.

Князь открыл было рот что‑то сказать (судя по оскалу – злое), но Очко положил ему руку на плечо.

–В три пятнадцать пополуночи будем, уважаемый. Слово, фартовое.

Вот валет поклялся безо всяких хитростей, обе его руки были на виду.

–Так не берешь мамзельку?– спросил кавказец у Князя уже в дверях.

Сенька закоченел. Ай, Эраст Петрович, погибели моей хотите? Николай‑Угодник, Матушка‑Заступница, не дайте пропасть!

Но Князь, скости ему за это Боже тыщу лет адских мучений, вместо ответа лишь харкнул на пол.

Обошлось.

КАК СЕНЬКА СТАЛ ФУРСЕТКОЙ

На улице, как сели на лихача да малость отъехали, Сенька, горько вздохнув, сказал:

–Спасибо вам, Эраст Петрович, за вашу ласку‑заботу. Вон как вы с верным человеком поступаете. А если б Князь сказал “давай свою мамзельку”? Неужто отдали бы меня на погибель и растерзание?

–За угол повэрнешь – стой!– приказал извозчику неблагодарный инженер все тем же “кавказским” голосом. И ответил на попрек, только когда вылезли из пролетки.

–Для Князя существует только одна женщина. Ни на одну д‑другую он и смотреть не захочет. Мне нужно было, Сеня, чтобы ты выглядел перепуганным – для большей достоверности нашей маленькой интермедии. У тебя это отлично п‑получилось.

Лишь теперь Сенька сообразил, что в маскарадном обличье – хоть старого жида, хоть дикого горца – Эраст Петрович совершенно не заикался. Вот ведь удивительно. Припомнил и то, что инженер проделал всю работу в одиночку, от напарника никакой помощи ему не было. И стало Скорику стыдно. Больше всего за то, как трусил, Матушку‑Богородицу и Николая‑Угодника на подмогу звал. Хотя чего стыдиться‑то? Чай, живой человек, не истукан навроде господина Неймлеса. Такому молитва без надобности, вот и Маса‑сенсей про это говорил.

Они шли по Покровке, мимо Троицы что на Грязях, мимо пышного Успенского храма.

–А вы никогда Богу не молитесь?– спросил Сенька.– Это потому что вы совсем ничего не боитесь?

–Почему не боюсь?– удивился Эраст Петрович.– Боюсь. Страха не знают лишь люди, начисто лишенные воображения. А раз боюсь, то стало быть, и молюсь иногда.

–Врете! Инженер вздохнул:

–Нужно говорить “лжете”, а лучше бы без крайней надобности совсем такого не г‑говорить, потому что… – он сделал неопределенный жест.

–…Можно за это схлопотать по лицу,– догадался Сенька.

–И поэтому тоже. А молитва у меня, Сеня, вот какая, один священник научил: “Упаси меня, Господи, от кончины медленной, мучительной, унизительной”. Вот и вся молитва.

Скорик задумался. Про медленную смерть понятно – кому охота десять лет в параличе лежать или высохнуть заживо? Про мучительную тоже ясно.

–А унизительная смерть это какая? Когда человек помер, а все на него плюют и ногами пинают?

–Нет. Христа тоже били и унижали, но что ж в его смерти постыдного? Я другого всю жизнь боюсь. Боюсь умереть так, чтобы все потешались. Одно это про тебя потом и будут помнить. Скажем, французского президента Фора будут помнить не за то, что он покорил М‑Ма‑дагаскар и заключил альянс с Россией, а за то, что его превосходительство испустил дух, пребывая на любовнице. От былого вождя нации остался скверный анекдот: “Президент умер при исполнении обязанностей – во всех смыслах”. Даже на кладбищенском памятнике беднягу изобразили лежащим в обнимку со знаменем республики. Люди проходят мимо и хихикают… Вот какой участи я боюсь.

–С вами такого конфуза приключиться не может,– успокоил инженера Сенька.– Вы здоровьем крепкий.

–Не такой, так другой. Судьба любит подшутить над теми, кто слишком заботится о своем д‑достоинстве.– Эраст Петрович усмехнулся.– К примеру, помнишь, как мы с тобой сидели в ватер‑клозете, а Упырь услыхал шум и выхватил револьвер?

–Еще бы не помнить. Посейчас дрожь пробирает.

–Не “посейчас”, а “даже сейчас”. Так вот, если б Упырь через дверь палить начал, то положил бы нас обоих прямо пвперек с‑стульчака. Красивая была бы смерть?

Скорик представил, как они с Эрастом Петровичем лежат друг на дружке поперек фарфорового горшка и кровь стекает прямо в поганую трубу.

–Не сказать, чтобы сильно красивая.

–То‑то. Не хотелось бы так умереть. Глупая слабость, сам понимаю, но ничего не могу с собой поделать.

Господин Неймлес виновато улыбнулся и вдруг остановился – аккурат на углу Колпачного переулка.

–Ну вот, Сеня, здесь наши пути расходятся. Я должен заглянуть на почту, отправить одно важное п‑письмо. Ты же далее действуешь без меня.

–Чего это?– насторожился Скорик. Какую новую муку уготовил ему коварный Эраст Петрович?

–Пойдешь в полицейский участок, передашь приставу Солнцеву письмо.

–Только и всего?– Сенька подозрительно прищурился.

–Т‑только и всего.

Ну это еще ладно, письмо отнести – дело небольшое.

–Тряпье бы бабское снять и краску с хари смыть,– все же проворчал Скорик.– От людей срамно.

–Перед людьми стыдно,– поправил занудный инженер.– Нет времени переодеваться, оставайся уж как есть. Так будет безопасней.

У Сеньки по сердцу будто кошка когтистой лапой провела. Безопасней? Это в каком таком значении?

А господин Неймлес нехорошую кошку еще пуще распалил.

–Ты юноша с‑смышленый,– говорит,– действуй по ситуации.

Достал из кармана два конверта. Один отдал Сеньке, второй оставил себе.

Скорик хотел почесать грудь, чтоб кошка поменьше царапалась, да наткнулся на мягкое – это Эраст Петрович под платье ваты напихал, на предмет женской натуры.

–А то давайте лучше я на почту сбегаю, а вы к приставу?– без большой надежды предложил Сенька.

–Мне в п‑полиции показываться ни к чему. Держи письмо. Отдашь полковнику из рук в руки.

Конверт был ненадписанный и даже незаклеенный.

–Это чтоб ты не тратил время на покупку нового,– объяснил господин Неймлес.– Всё равно ведь прочтешь. Ничего‑то от него, премудрого змея, не утаишь.

Ста шагов один пройти не успел – сзади налетел кто‑то, облапил за ватные сиськи.

–У, сдобная‑рассыпчатая, посластимся?– жарко шепнули Сеньке в ухо.

Он повернул голову – небритая рожа, сивухой от нее несет, луком.

Вот оно каково, девушке одной по Хитровке ходить.

Сначала Скорик хотел просто пугануть похабника, сказать, что Студню, самому главному из хитровских котов, на такое озорство пожалуется, но незваный ухажер еще лизнул мнимую мамзельку в шею, и тут уж Сенькино терпение кончилось.

По всей японской науке он сначала выдохнул весь воздух, чтоб корень силы переместился из груди в живот, врезал ухажеру каблуком по голяшке, а когда тот, охнув, лапищи разжал, Скорик проворно развернулся и ткнул ему, суке, пальцем под ложечку.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 >>