Стр. <<<  <<  23 24 25 >>  >>>   | Скачать

Любовник смерти - cтраница №24


Смерть”

Про что про “это” не писать и не говорить? Не иначе как про ее непотребное распутство с Селезнем и прочими гадами.

Сложил Сенька записку обратно как было, квадратиком, понес Эрасту Петровичу. Очень хотелось порасспросить хитроумного господина Неймлеса, зачем это он удумал Князя против сироты еще больше растравлять, для какой такой надобности? И что за лепесток такой, якобы им, Сенькой, Смерти дарёный?

Однако спросить – только себя выдать, что в письмо нос совал.

Всё равно открылось.

Инженер только глянул на бумажку и сразу укоризненно покачал головой:

–Нехорошо, Сеня. Зачем прочел? Разве к тебе писано?

–Ничего я не читал,– попробовал упираться Скорик.– Больно надо.

–Ну как же.– Эраст Петрович провел пальцем по сгибам.– Развернуто и снова свернуто. А это что присохло? Никак вошь? Вряд ли это с‑собственность мадемуазель Смерти.

От такого разве что утаишь?

Назавтра Скорик тоже получил от господина Неймлеса письмо, но не просто листочком – в конверте.

–Раз ты такой любопытный,– объявил инженер,– я свое послание з‑заклеиваю. Языком отлизать не пытайся. Это патентованный американский клей, схватывает насмерть.

Долго мазал крошечный конвертик кисточкой, потом жал сверху пресс‑папьём.

Сенька только диву давался. Вот уж воистину – на всякого мудреца.

Едва выйдя за порог, конвертик разорвал и выкинул. Такие, десятикопеечные, для амурных записок, в каждой канцелярской лавке продаются. Купить новый, переложить туда письмо, да и заклеить безо всякого хитрого клея, вот и вся недолга. Кому‑куда да конверте ведь всё равно не написано…

Читать или не читать – о том Скорик и не думал. Конечно, прочесть! Как‑никак его, Сенькина, судьба решается.

Записка была на папиросной бумаге, а почерк у Эраста Петровича оказался красивый, с изящными завитушками.

“Здравствуйте, милая С.

Позвольте называть Вас так – терпеть не могу Ваше прозвище, а настоящее имя Вы назвать не хотите. Простите, но я не могу поверить, что Вы его забыли. Впрочем, как Вам будет угодно. Перехожу к делу.

С первым понятно. Теперь проделайте то оке со вторым, только подводите его к нужной теме неявно. Насколько я могу судить, этот субъект помудреней Князя. Достаточно, чтобы он просто увидел известный предмет. А вот если сам спросит, тогда скажете, как условлено, про СС. (Что за “СС” такой? Сенька потер перепачканный копотью лоб, отчего из волос просыпалась пара сушеных вшей. Ай, это же “Сенька Скорик”, вот это кто! Что же у них, интригантов, про него условлено?) Простите, что возвращаюсь к неприятной для Вас теме, но мне мучительна мысль о том, что Вы подвергаете себя осквернению и мукам – да‑да, я уверен, что для Вас это страшная мука – во имя недоступных моему пониманию и наверняка ложных идей. Зачем вы казните себя так жестоко, топите свое тело в грязи? Оно ни в чем перед вами не виновато. Вам не за что его ненавидеть. Тело человека – это храм, а храм нужно содержать в чистоте. Кто‑то скажет на это: подумаешь – храм. Дом как дом: камень да строительный раствор, лишь бы душу не запачкать, а что тело, Бог ведь не в плоти, а в душе живет. Но в оскверненном, грязном храме никогда не свершится Божественное таинство. И про то что у человека всё на роду написано, вы заблуждаетесь. Жизнь – это не книга, по которой возможно двигаться лишь вдоль написанных кем‑то за Вас строчек. Жизнь – равнина, на которой бессчетное множество дорог; на каждом шагу новая развилка, и человек всегда волен выбрать, вправо ему повернуть или влево. А потом будет новая развилка и новый выбор. Всяк идет по этой равнине, сам определяя свой путь и направление – кто на закат, ко тьме, кто на восход, к источнику света. И никогда, даже в самую последнюю минуту жизни, не поздно взять и повернуть совсем не в ту сторону, к которой двигался на протяжении долгих лет. Такие повороты случаются не столь уж редко: человек шел всю жизнь к ночной тьме, а напоследок вдруг взял и обернул лицо к восходу, отчего и его лицо, и вся равнина осветились другим, утренним сиянием. Бывает, конечно, и наоборот. Я плохо, путано объясняю, но мне почему‑то кажется, что Вы меня поймете.

Э.Н.”

В общем, интересного в записке было немного. Охота только человека гадкими мазями тереть и гонять через весь город заради философских балаболок.

Потратил гривенник на новый конверт, да и поспешил к Николе‑чудотворцу.

Смерть нынче была не в белом платке, а в бордовом, и от этого лицо у нее будто переливалось сполохами пожара. Проходя в церковь, опалила таким взглядом, что Сенька заерзал на коленках. Вспомнилось (прости, Господи – не к месту и не ко времени), как она его целовала, как обнимала.

И когда обратно выходила, глаза у нее были всё те же, шальные. Наклонилась милостыню сунуть и письмецо забрать – шепнула:

–Здравствуй, любовничек. Ответ завтра. Шел обратно на Спасскую – пошатывало. Любовничек!

Только завтра ответа от Смерти не было. Она вовсе не пришла. Скорик чуть не дотемна коленки протирал, на два рубля подаяний наклянчил, и всё впустую. Будочник, и тот, в десятый или, может, в пятнадцатый раз обходя участок, сказал: “Что‑то ты нынче жаден, убогий. Клянчить клянчи, да меру знай”.

Только тогда и ушел.

В четвертый день, выпавший на воскресенье, Эраст Петрович погнал его снова. Что ответа на прошлое письмо не было, инженера не удивило, но, похоже, опечалило.

Отправляя Скорика на Подкопай, инженер сказал:

–Если и сегодня не явится, придется отказаться от переписки, придумать что‑нибудь другое. Но она пришла.

Правда, на Скорика даже не глянула. Одаряя, смотрела в сторону, и глаза были сердитые. Сенька увидел на шее у нее серебряную чешуйку на цепочке – точно такую, какие в кладе были. Раньше у Смерти такого украшения не было.

В руке у Сеньки на сей раз осталась не бумажка, а свернутый шелковый платочек.

Отошел в тихое место, развернул. Внутри обнаружился и листок. Осторожненько, следя, чтоб из волос ничего не просыпалось и чтоб бумажные сгибы куда не надо не перегнулись, Сенька стал читать.

“Здравствуйте Эраст Петрович. Ничего у него не выведывала не выспрашивала. Обнову мою он приметил зыркнул своими пустыми зенками но спросить ничего не спросил. Стих пробормотал будто для себя привычка у него такая. Я слово в слово запомнила. Торговали мы булатом чистым серебром и златом и теперь нам вышел срок а лежит нам путь далек. Какой тут смысл не знаю Может вы поймете. (Пушкин это, Александр Сергеевич, и понимать нечего, снисходительно подумал Скорик, как раз накануне прочитавший “Сказку о царе Салтане”. И про кого речь, тоже стало ясно – про Очка. Это он обожает стихами говорить.) А про тело писать мне больше не смейте иначе переписке нашей конец И так хотела разорвать. Вчера не пошла очень на вас сердилась. Но сегодня когда он ушел было мне видение. Будто лежу я посреди равнины про какую вы писали и не могу встать. Долго лежу не день и не два. И будто сквозь меня трава растет и цветы всякие. Я их внутри себя чувствую и не плохо это а наоборот очень хорошо как они через меня к солнцу пробиваются. И будто бы уже это не я лежу на равнине а я самая эта равнина и есть. Я после свое видение как смогла на платке вышила. Примите в подарок.

Смерть”

Платок, на который Скорик сначала толком и не взглянул, в самом деле с вышивкой оказался: наверху солнце, а внизу девушка лежит, нагишом, и из нее травы‑цветы всякие произрастают. Очень Сеньке эта небывальщина, а культурно говоря, аллегория, не понравилась.

Эраст Петрович, в отличие от Сеньки, сначала платок рассмотрел и только потом развернул письмо. Посмотрел и говорит:

–Ох, Сеня‑Сеня, что мне с тобой делать? Опять нос совал.

Скорик глазами похлопал, чтоб слезы навернулись.

–Зачем обижаете? Грех вам. Уж, кажется, себя не жалею, как последний мизерабль. Верой и правдой…

Инжелер на него только рукой махнул: иди, мол, не мешай, черт с тобой.

А обратное послание от Эраста Петровича к Смерти было вот какое:

“Милая С.

Умоляю Вас, не нюхайте Вы больше эту гадость Я попробовал наркотик один‑единственный раз, и это едва не стоило мне жизни. Когда‑нибудь я расскажу вам эту историю. Но дело даже не в опасности, которую таит в себе дурманное зелье. Оно нужно лишь тем людям, которые не понимают, действительно ли они живут на свете или понарошку. А Вы настоящая, живая, Вам наркотик ни к чему. Простите, что снова пускаюсь в проповеди. Это совсем не моя манера, но таким уж странным образом Вы на меня воздействуете.

Остальным двоим, если обратят внимание на предмет, говорите не про СС (и на том спасибочко, подумал Сенька/, а про некоего нового ухажера, заику с седыми висками. Так нужно для дела

Ваш Э.Н.”

Смерть на сей раз пришла не сердитая, как вчера, а веселая. Наклонясь и беря письмо, сунула Сеньке вместо пятака большой гладкий кругляш, шепнула: “Посластись”.

Посмотрел – а это шоколадная медалька. Что она его, за мальца что ли держит!

В последний день Скорикова нищенства, по счету шестой, Смерть, проходя мимо, обронила носовой платок. Нагнувшись поднять, еле слышно прошелестела: “Следят за мной. На углу”. И прошла себе в церковь. А на земле, подле Сеньки, осталась лежать записка. Он подполз, коленкой ее придавил и покосился на угол, куда Смерть указала.

Сердце так и затрепыхалось.

Там, где поворот с Подколокольного, опершись об водосток, стоял Проха, лузгал семечки. Глазами так и впился в церковную дверь. На нищих, слава Богу, не пялился.

Ах ты, ах ты, вон оно что!

И пошла у Сеньки в голове такая дедукция, что только поспевай.

В тот самый день, когда к ювелиру прутья серебряные нес, прямо на Маросейке кого встретил? Проху. Это раз.

Потом на Трубе, вблизи нумеров, кто терся? Когда городовой‑то на помощь прибежал? Опять Проха. Это два.

Кто про Сенькину дружбу с Ташкой знал? Сызнова Проха. Это три.

И за Смертью шпионничает тоже Проха! Это четыре.

Так это, выходит, он, слизень поганый, во всем виноватый! Он и ювелира погубил, и Ташку! Не сам, конечно. Шестерит на кого‑то, скорей всего на того же Князя.

Чего делать‑то, а? Какая из этой дедукции должна проистечь проекция?

А очень простая. Проха за Смертью следит, а мы за ним присмотрим. Кому он докладать‑то пойдет, реляцию делать? Вот и поглядим. Покажем господину Неймлесу, что Сенька Скорик годен не только на посылках быть.

Смерть, когда из церкви вышла, нарочно отвернулась, даже милостыни сегодня не подавала – пропльша мимо лебедью, но Сеньку полой платья задела. Надо думать, не случайно. Не зевай, мол. Гляди в оба.

Он досчитал до двадцати и поковылял следом, припадая на обе ноги сразу. Проха шел чуть впереди, назад не оборачивался – видно, не думал, что и за ним могут доглядывать.

Так и прибыли на Яузский бульвар, на манер журавлиного клина: впереди и посередке Смерть, потом, по левой стороне и поотстав – Проха, а еще шагах в пятнадцати и справа – Скорик.

Перед дверью дома Проха замешкался, стал в затылке чесать. Похоже, не знал, чего ему дальше делать – тут торчать или уходить. Сенька за углом примостился, ждал.

Вот Проха тряхнул башкой (ну головой, головой), сунул руки в карманы, развернулся на каблуке и споро пошел обратно. Князю докладывать, сообразил Скорик. Или, может, не Князю, а другому кому.

Когда Проха мимо протопал, Сенька повернулся спиной, руки к мотне пристроил, вроде как нужное дело справляет. А потом двинул за прежним дружком.

Тот наподдал сапогом яблочный огрызок, заливисто свистнул на стаю голубей, что клевали навоз (они всполошились, заполоскали крыльями), да и свернул во двор, откуда удобно на Хитровскую площадь просквозить.

Сенька за ним.

Едва вышел из первой подворотни в сырой, темный двор, сзади – хвать за плечо, рванули с силой, развернули.

Проха! Учуял слежку, остромордый.

–Ты чё,– шипит,– ко мне прилип, рвань? Чего надо?

Так тряхнул за ворот, что у Сеньки голова мотнулась и из‑за щеки вылетела дуля, от которой личность смотрелась скосорыленной. Пришлось эту маскарадную хитрость вовсе выплюнуть.

–Ты?!– ахнул Проха, и ноздри у него жадно раздулись.– Скорик? Ты‑то мне и нужен!

И второй рукой тоже за ворот цап – не вырвешься. Хватка у Прохи была крепкая. Сенька знал: по части силы‑ловкости тягаться с ним нечего. Самый лихой пацан на всей Хитровке. Полезешь махаться – накостыляет. Побежишь – догонит.

–А ну шагай за мной,– ухмыльнулся Проха.– Так пойдешь или для почину юшку пустить?

–Куда идти‑то?– спросил Сенька, так пока и не опомнившись от фиаски замечательно придуманной проекции.– Ты чего вцепился? Пусти!

Проха лягнул его носком сапога по щиколотке, больно.

–Пошли‑пошли. Один хороший человек побалакать с тобой желает.

Если по‑настоящему, по‑хитровски драться – на кулаках или хоть ремнями – Проха бы в два счета его забил. Но зря что ли Сенька японской мордобойной премудрости обучался?

Когда Маса‑сенсей понял, что настоящего бойца из Скорика не выйдет – очень уж ленив и боли боится, то сказал: не стану, Сенька‑кун, тебя мужскому бою учить, научу женскому. Вот один такой урок, как бабе себя соблюсти, если охальник ее за шиворот ухватил и сейчас бесчестить станет, Скорик сейчас и припомнил.

–Просе этого,– сказал сенсей,– торько пареная репка.

Ребром левой ладони, снизу, полагалось бить срамника по самому кончику носа, а как голову запрокинет – костяшками правой кисти в адамово яблоко. Сенька, наверно, раз тыщу этак по воздуху молотил: раз‑два, левой‑правой, по носу – в кадык, по носу – в кадык, раз‑два, раз‑два.

Вот и сейчас это самое раз‑два исполнил, полсекундочки всего и понадобилось.

Как пишут в книжках, результат превзошел все ожидания.

От удара по носу – несильного, почти скользящего – Прохина голова мотнулась назад, а из дырок брызнуло кровью. Когда же Сенька сделал “два”, аккурат по подставленному горлу, Проха захрипел и повалился.

Сел на землю, одной рукой за горло держится, другой нос зажимает, рот разинут, глаза закатились. А кровищи‑то, кровищи!

Скорик прямо напугался – не до смерти ли убил?

Сел на корточки:

–Эй, Проха, ты чё, помираешь что ли? Потряс немножко. Тот хрипит:

–Не бей… Не бей больше! А, а, а!– хочет вдохнуть, а никак.

Пока не опомнился, Сенька на него по всей форме насел:

–Говори, гад, на кого шестеришь! Не то вдарю по ушам – зенки повылезут! Ну! На Князя, да?

И замахнулся обеими руками (был еще и такой прием, из несложных – нехорошему человеку разом пониже обоих ушей врезать).

–Нет, не на Князя… – Проха потрогал мокрый от крови нос.– Сломал… Костяшку сломал… У‑у‑у!

–А на кого? Да говори ты!

И кулаком ему – прямо в середку лба. Такого приема сенсей не показывал, само собой получилось. Прохе‑то, поди, ничего, а Сенька себе все пальцы поотшиб. Однако подействовало.

–Нет, там другой человек, пострашней Князя будет,– всхлипнул Проха, заслоняясь руками.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 >>