Стр. <<<  <<  19 20 21 >>  >>>   | Скачать

Любовник смерти - cтраница №20


Вот дура гордая! Охота ей за паршивый трехрублевик себя трепать. И не объяснишь ведь, что зазорно и срам – не понимает. Еще бы, с младенчества на Хитровке. И мамка ее шалава была, и бабка.

Хотел Скорик подойти, поздороваться. И она тоже его увидела, но не кивнула, не улыбнулась. Сделала круглые, страшные глаза и в волоса себе тычет. А там цветок торчал, видно, нарочно на такой случай заготовленный, красный мак, на языке растений – опасность.

Кому опасность‑то, ей или ему, Сеньке?

Все же подошел, открыл рот спросить, а Ташка зашипела:

–Вали отсюда, дурак. Он тебя ищет.

–Да кто?

Приказчик помешал. Ногой топнул, давай грозиться.

–Ты што?– орет.– Ты хто? Моя мамзелька! Харю сворочу!

Ташка его кулаком в бок двинула, шепнула:

–Ночью… Ночью приходи, такое расскажу… – И поволокла своего кавалера дальше.

Очень это ее шипение Скорику не понравилось. Не такая Ташка, чтоб попусту пугать. Видно, случилось что‑то. Надо зайти.

Собирался дождаться ночи на бульваре, но пришла идея поумней.

Раз уж всё одно оказался здесь, на Хитровке, не наведаться ли в подземелье, еще серебрецом подзаправиться? Те пять прутов были припрятаны в чемодане, замотанные в кальсоны. Хорошо бы еще штук несколько. Кто знает, какой дальше фатум сложится. Не пришлось бы срочным порядком покидать родные Палестины.

Взял еще четыре прута. Всего, значит, теперь получилось девять. Как ни посмотри, целый капитал. Ашот Ашотыча, царствие ему, страдальцу, небесное, боле нет, но, надо надеяться, рано или поздно сыщется вместо него другой посредник. Грех, конечно, так рассуждать, но мертвым свое, а живым свое.

Выбравшись из лаза в погреб с кирпичными стояками (культурно сказать – колоннами), Сенька задвинул на место камни, палки взял по две в каждую руку и пошел темным подвалом к выходу на Подколокольный.

Оставалось повернуть по коридору два раза, когда случилось страшное.

Скорику по загривку вдарило тяжелым – да так, что он полетел носом наземь, даже взвизгнуть не успел. Еще не понял толком, что за напасть на него обрушилась, как сверху придавило к полу: кто‑то наступил ему на спину кованым сапогом.

Скорик забарахтался, хватая ртом воздух. Из левой руки вылетели прутья, малиново зазвенели по каменным плитам.

–А‑а‑а!!!– заорал бедный Сенька, а чьи‑то стальные пальцы ухватили его за волосья, рванули голову назад – захрустели позвонки.

Не от храбрости, а от одного лишь звериного ужаса Сенька махнул прутьями, что были зажаты в правой руке, назад и вверх. Куда‑то попал и ударил еще раз, что было силы. Опять попал. Что‑то там утробно, по‑медвежьи рыкнуло, лапища, вцепившаяся Скорику в волосы, разжалась, да и сапог со спины сдвинулся.

Сенька волчком откатился вбок, поднялся на четвереньки, потом на ноги и, подвывая, понесся в темноту. Налетел на стену, шарахнулся в другую сторону.

По ступенькам вспорхнул на ночную улицу и бежал до самой Лубянки. Там упал на колени подле бортика бассейна, окунул рожу в воду, немножко остудился и только тогда заметил, что и из правой руки прутья выронил.

Бес с ними. Главное – живой.

–Где вас носило, Скориков?– спросил господин Неймлес, открыв дверь в квартиру. И тут же взял Сеньку за руку, подвел к лампе.– Кто это вас? Что случилось?

Это он увидал шишку на лбу и распухший нос, которым Скорик въехал в каменный пол.

–Князь меня убить хотел,– хмуро ответил Сенька.– Мало шею не сломал.

И рассказал, как было дело. Куда лазил и что прутья нес, конечно, говорить не стал. Мол, заглянул по одному делу в Ерошенковский подвал, там и приключился такой кошмарный прецендент.

–Инцидент,– механически поправил Эраст Петрович. Лоб у него сложился продольной складкой.– Вы хорошо разглядели Князя?

–А чего мне на него глядеть.– Скорик уныло изучал свою личность в зеркале. Ну и нос – чисто картоха печеная.– Кому еще надо меня мочить? Рвань ерохинская на кого не попадя не кидается, посмотрят сначала, что за человек. А этот без упреждения бил, всерьез. Или Князь, или из колоды кто. Только не Очко – тот бы чикаться не стал, сразу ножиком кинул или шпагу в глаз воткнул. А где Маса‑сенсей?

–На свидании.– Господин Неймлес взял Сеньку за подбородок, повертел и так, и этак – любовался.– Компресс нужно. А здесь меркурохромом. Вот так не больно?

–Больно!– заорал Скорик, потому что Эраст Петрович крепко взял его пальцами за нос.

–Ничего, до свадьбы заживет П‑перелома нет.

Был господин Неймлес в длинном шелковом халате, на волосах тонкая сеточка – крепить куафюру. У Сеньки тоже такая была, “гард‑фасон” называется.

Как у него со Смертью‑то устроилось, подумал Скорик, глядя исподлобья на гладкую рожу инженера. Да уж известно как. Этакий рысак своего не упустит.

–Ну вот что, герр Шопенгауэр,– объявил Эраст Петрович, кончив мазать Сенькину рожу пахучей дрянью.– Отныне от меня и Масы ни шагу. П‑поняли?

–Чего не понять.

–Отлично. Тогда ложитесь и – в объятья Морфея.

Лечь‑то Сенька лег, а с Морфеем у него долго не ладилось. То зубы начнут дробь выстукивать, то в дрожь кинет, никак не согреешься. Еще бы. Погибель совсем рядом прошла, задела душу своим ледяным крылом.

Вспомнил: к Ташке‑то не зашел. А ведь она сказать что‑то хотела, предупредить. Надо бы к ней наведаться, но при одной мысли о том, чтоб снова на Хитровку идти, дрожь заколотила еще пуще.

Утро вечера мудреней. Может, завтра всё не так страшно покажется.

С тем и уснул.

Но назавтра все равно сильно боялся. И послезавтра тоже. Долго боялся, целую неделю. Утром или днем еще ничего: вот сегодня, думал, как стемнеет, непременно отправлюсь, а к вечеру на душе что‑то делалось тоскливо, и не шли ноги на Хитровку, хоть ты что.

Однако не то чтобы Сенька в эти дни только боялся и больше ничего другого не делал. Дел‑то было полно, да таких, что обо всем на свете позабудешь.

Началось с того, что Эраст Петрович предложил:

–Хочешь посмотреть на мой “Ковер‑самолет”?

Как раз перед тем между ними разговор состоялся. Сенька Христом‑Богом попросил на “вы” его не обзывать и “Скориковым” тоже, а то обидно.

–Обидно?– удивился господин Неймлес.– Что на “вы” называют? Но ведь вы, кажется, считаете себя взрослым. Меж взрослыми людьми обращение на “ты” возможно лишь на основе взаимности, я же перейти с вами на “ты” пока не г‑готов.

–Да я вам ни в жисть не смогу “ты” сказать!– перепугался Скорик.– Мне и без надобности. Масе‑то вон “ты” говорите, делаете ему отличие. А я вам уж и не человек.

–Видите ли, Скориков… То есть, простите, господин Скориков,– совсем уж взъелся на Сеньку инженер,– Масе я говорю “ты”, а он мне “вы”, потому что в Японии господин и слуга могут разговаривать только так и не иначе. В японском этикете речевые нюансы очень строго регламентированы. Там существует с десяток разных уровней обращения на “ты” и “вы”, для всякого рода отношений свой. Обратиться к слуге не так, как принято – нелепость и даже грамматическая ошибка.

–А у нас простым людям одна только интеллигенция выкает, хочет свое презрение показать. За это ее народ и не любит. ,

Еле уговорил. И то, чтоб по‑свойски “Сенькой” назвать – так нет. Заместо “Скорикова” стал звать “Сеней”, будто барчука в коротких штанишках. Приходилось терпеть.

Когда Скорик на “Ковер‑самолет” глазами захлопал (готов был от Эраста Петровича всяких чудес ожидать, даже волшебных), тот улыбнулся:

–Не сказочный, конечно. Так я назвал мототрипед, самоходный экипаж моей собственной к‑конструкции. Идем, посмотришь

Во дворе, в каретном сарае, стояла коляска вроде пролетки на рессорном ходу, но только суженная к носу и не на четырех колесах, а на трех: переднее невысокое, бокастое, два задних большие. Там, где на пролетке положено быть передку,– щиток с цифирью, торчком – колесико на железной палке, еще какие‑то рычажки, загогулины. Сиденье было хромовой кожи, можно троих усадить. Инженер показал:

–Справа, где руль, место шофэра. Слева – ассистента. Шофэр – это такой кучер, только управляет он не лошадью, а м‑мотором. Ассистент же – его помощник. Иногда бывает нужно вдвоем на руль налечь, или рычаг придержать, или просто флажком помахать, чтоб с дороги сторонились.

Сенька не сразу допер, что эта колымага сама по себе ездит, без коня. В железной коробке, что располагалась под сиденьем, по словам Эраста Петровича (скорее всего, брехня) пряталась сила, как в десяти лошадях, и оттого этот самый мототрипед якобы мог бегать по дороге быстрей любого лихача.

–Скоро на конной тяге вообще никто ездить не захочет,– рассказывал господин Неймлес.– Только на таких вот авто с двигателем внутреннего сгорания. А лошадей освободят от тяжкого труда и в благодарность за то, что столько т‑тысячелетий верно служили человечеству, отправят вольно пастись в луга. Ну, может, самых красивых и резвых оставят для скачек и романтических поездок при луне, а всем прочим выйдет отставка и пенсион.

Ну, пенсион – это навряд ли, подумал Скорик. Коли лошади станут не нужны, забьют их к лешему на шкуры и мясо, за здорово живешь кормить не станут. Но спорить с инженером не стал, интересно было послушать дальше.

–Видишь ли, Сеня, идея вседорожного м‑мототрипеда была темой моего прошлогоднего дипломного проекта в Технологическом институте…

–Вы чего, только‑только из студентов, что ли?– удивился Скорик. На вид Эрасту Петровичу было сильно много лет. Может, тридцать пять или даже больше – вон у него уж и виски поседели.

–Нет, я прошел курс инженера‑механика экстерном, в Бостоне. И вот теперь пришло время претворить мою идею в жизнь, опробовать ее на п‑практике.

–А вдруг не поедет?– спросил Сенька, любуясь сияющим медным фонарем на передке машины.

–Да нет, он отлично ездит, но этого м‑мало. Я намерен установить на моем мототрипеде рекорд: доехать от

Москвы до Парижа. Старт назначен на 23 сентября, так что времени на подготовку немного, чуть больше двух недель. А дело трудное, почти невозможное. Недавно подобную попытку предпринял барон фон Либниц, но его авто не выдержало русских дорог, развалилось. А мой “Ковер‑самолет” выдержит, потому что трехколесная конструкция проходимей, чем четырехколесная, я это д‑докажу. И еще вот, смотри.

Никогда Сенька не видел Эраста Петровича таким оживленным. Глаза, обычно холодные, спокойные, так и сверкали, на щеках выступил румянец. Господина Неймлеса было прямо не узнать.

–Вместо новомодных пневматических шин, удобных для асфальтовой мостовой, но совершенно неприспособленных для нашего бездорожья, я сконструировал цельнолитые к‑каучуковые со стальной проволокой.

Скорик потыкал черную шину. Трогать ее, пупырчатую, упругую, было приятно.

–В основе конструкции – трипед мангеймского фабриканта Бенца “Патент‑моторваген”, однако “Ковер‑самолет” г‑гораздо совершенней! У герра Бенца на его новом “Вело” двигатель мощностью всего три лошадиных силы и зубчатая передача крепится к задней оси, а у меня, гляди, она выведена на раму, и мотор объемом почти в тысячу кубических сантиметров! Это позволяет разгоняться до тридцати верст в час. А по асфальту до т‑тридцати пяти! Может быть, даже сорока! Ты только представь себе!

Возбуждение инженера передалось Сеньке, он понюхал сиденье, пахнущее кожей и керосином. Вкусно!

–А как на нем ехать, на этом “ковре”?

–Садись сюда. Вот так,– с удовольствием принялся объяснять Эраст Петрович, а Сенька блаженно закачался на пружинящем сиденье.– Сейчас, сейчас ты поедешь. Это ни с чем не сравнимое наслаждение. Только осторожно, не т‑торопись. Правую ногу ставь на педаль сцепления. Жми до отказа. Хорошо. Это регулятор зажигания. Поверни его. Слышишь? Это искра воспламенила тонливную жидкость. Рычагами открываешь к‑клапаны. Молодец. Теперь потяни ручной тормоз, чтобы освободить колеса. Включай передачу – вот этот рычаг. Теперь потихоньку отпускай ногу со сцепления и одновременно тяни д‑дроссель, который…

Сенька взялся за железную палочку, именуемую звучным словом “дроссель”, дернул ее к себе, и самоходная карета вдруг рванулась с места.

–А‑а‑а!– заорал Скорик от ужаса и восторга.

В животе екнуло, будто он несся на санках с ледяной горы. Трипед сам собой вылетел из сарайных ворот, навстречу ему проворно двинулась стена дома, и в следующий миг Сеньку кинуло грудью на рулевое колесо. Раздался лязг, звон разбитого стекла, и полет закончился.

Прямо перед Скориком были красные кирпичи, по ним ползла зеленая гусеница. В ушах звенело, болела грудь, но кости вроде были целы.

Сенька услышал приближающиеся сзади неторопливые шаги, увидел, что на одном циферблате стекло треснуло, а на другом вовсе вылетело, и вжал голову в плечи. Бейте, Эраст Петрович. Хоть до полусмерти – и того мне, дурню, мало будет.

–… который регулирует поступление г‑горючего, и потому тянуть его нужно очень плавно,– продолжил объяснение господин Неймлес, будто вовсе не прерывался.– Ты же, Сеня, дернул слишком резко.

Сенька, опустив голову, слез. Когда увидел сплющенный фонарь, еще недавно такой нарядный и блестящий, аж всхлипнул. Вот беда так уж беда.

–Ничего,– утешил его инженер, присев на корточки.– П‑поломки в автомобилизме – дело обычное. Сейчас все исправим. Будь любезен, Сеня, принеси ящик с инструментами. Ты мне п‑поможешь? Вдвоем снимать дешборд совсем нетрудно. Если бы ты знал, как мне недостает помощника.

–А сенсей?– остановился Скорик, уже бросившийся было к сараю.– Неужто не помогает?

–Маса – консерватор и принципиальный враг п‑прогресса,– со вздохом произнес Эраст Петрович, натягивая кожаные перчатки.

Что правда, то правда. Из‑за этого самого прогресса инженер с Масой чуть не каждый день собачились.

К примеру, прочел Эраст Петрович утреннюю газету, где пропечатано про открытие железнодорожного сообщения в Забайкалье, и говорит: вот, мол, замечательная новость для жителей Сибири. Раньше они на путешествие от Иркутска до Читы целый месяц тратили, а теперь всего сутки. Это же им целый месяц подарили! Распоряжайся им как хочешь. Вот, говорит, в чем истинный смысл прогресса – экономия времени и ненужной траты сил.

А японец ему: не подарили месяц жизни, а отобрали. Раньше ваши иркутские жители без большого дела из дому не уезжали, а теперь начнут раскатывать по лику земли. Добро б еще вдумчиво, меряя землю шагами, карабкаясь на горы и переплывая реки. А то сядут на мягкое сиденье, носом засопят, вот и всё путешествие. Раньше, когда человек путешествовал, он понимал, что жизнь – это Путь, а теперь будет думать, что жизнь – мягкое сиденье в вагоне. Прежде люди были крепкие, поджарые, а скоро все станут слабые и жирные. Жир – вот что такое этот ваш прогресс.

Господин Неймлес начал сердиться. Передергиваешь, говорит. Жир? Пускай жир, прекрасно! Между прочим, жир – самое драгоценное, что есть в организме, запас энергии и сил на случай потрясений. Просто нужно, чтобы жир не скапливался в определенных частях общественного организма, а распределялся равномерно, для того и существует прогресс социальный, именуемый “общественной эволюцией”.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 >>