Стр. <<<  <<  16 17 18 >>  >>>   | Скачать

Любовник смерти - cтраница №17


По голове его погладила, бросилась стол накрывать.

Сенька даром что сытый был (перед выходом пуля‑рочки с артишоками навернул), но ситный с колбасой мял усердно и молоком хлюпал. Смерть сидела, подперев рукой щеку. Вздыхала.

–Чистый‑то какой,– умилилась.– И рубашка свежая. Постирал кто?

–Кто мне постирает? Сам обхожусь,– лучисто поглядел на нее Сенька.– С вечера в речке рубаху с портами простирну, к утру высохнет. Зябко, конечно, голому, но надо себя блюсти. Ветшает только рубаха‑то. Оно бы ничего, да вышивки твоей жалко.– Погладил ладонью нитяной цветок, закручинился.– Вишь, рубаха под мышкой лопнула.

Смерть, как тому и следовало, говорит:

–– Снимай, зашью. Снял.

Мамзель Лоретта, которая из практикума, говорила: плечики у вас, кавалер, красивые, чисто сахарные, и кожица такая нежная, прямо съела бы. Вот Сенька свои сахарные плечи и развернул, а руками себя посиротливей за бока обхватил.

Смерть иголкой мельтешит, а сама на Сенькину белизну поглядывает.

–Один только миг в моей злосчастной жизни и был, во всей судьбе моей горемычной,– тихо, проникновенно сказал Скорик.– Когда ты меня, сироту, поцеловала…

–Неужто?– изумилась Смерть, даже шить перестала.– Такое это для тебя счастье?

–И словами не обсказать, какое… Она отложила рубаху.

–Господи,– говорит,– да давай я тебя еще поцелую – не жалко.

Он зарозовелся весь (это уж естественным манером получилось).

–Ах, тогда и помереть не страшно…

Но руки пока держал при себе и глазами мигал не дерзко, а робко.

Смерть подошла к нему, наклонилась. Глаза ласковые, влажные. Погладила по шее, по плечу, и нежно так, по‑доброму приложилась к Сенькиным губам.

Тут его будто в печку, в самое пламя, кинуло. Позабыл он про всю сенсееву науку, рванулся вверх, навстречу Смерти, обнял ее что было сил и давай целовать, а сам от горячности только вдыхает мятный, пьяный аромат ее волос – ах, ах – и выдохнуть не может, жалко.

И случилось тут что‑то, ей‑богу случилось! Ненадолго, может, на несколько секундочек всего, налилось вдруг тело Смерти таким же ответным жаром, и поцелуй ее из мягкого, материнского стал жадным, требовательным, твердым, а руки заметались по Сенькиной спине.

Но кончились невозможные секундочки – она расцепила Скориковы объятья, отшатнулась.

–Нет,– говорит,– нет. Ну тебя, чертенок, не соблазняй. Чего нельзя, того нельзя.

Головой затрясла, будто отгоняла какую химеру (это так говорят, когда привидится небывальщина), ладонью себе по глазам провела – и стала всегдашняя, спокойная. Помотрела на Сеньку с лукавой улыбкой.

–Ух, змей, от горшка два вершка, а хитрющий. Наплачутся от тебя девушки.

А Скорик из печки‑то еще не вылез, не понял еще, что всему конец, и сунулся к Смерти снова обнять. Она не отстранилась, но и не шевельнулась – это все равно было, как статую какую обнимать.

Вдруг сзади голос, с дрожанием:

–Ах вот ты с кем, сука!

Сенька обернулся и закоченел.

На пороге стоял Князь – рожа перекошена, глазищи сверкают. Ну да, дверь‑то с улицы не заперта, вот и вошел, а им не слыхать было.

–Кого в любовники взяла, паскуда! Кутенка! Глистеныша! В надсмешку, что ли?!

Шагнул к помертвевшему Сеньке, схватил за шею, вверх рванул – пришлось на цыпки привстать.

–Убью,– шипит.– Башку сверну.

И ясно было – сейчас свернет. Хорошо еще, что недолго мучиться. А то начал бы, как тому барышнику, уши резать и в рот совать или, того хуже, глаза бы повыколол.

Сенька отвернулся, чтоб Князевой рожи не видать – и без того ужасно было. Решил, лучше в последний миг на Смерть посмотреть, пока душа из плоти не отлетела.

И увидал чудо‑чудное, диво‑дивное: как берет Смерть со стола крынку с недопитым молоком и с размаху бьет ею фартового по макушке.

Князь удивился, Сеньку выпустил и на пол сел. За голову держится, меж пальцев кровь с молоком течет.

Смерть крикнула:

–Что встал? Беги! И рубаху недозашитую сует.

А Сенька не побежал. Кто‑то другой, как бы второй Сенька, изнутри его, сказал:

–Аида со мной. Убьет он тебя.

–Не убьет,– ответила она, и так спокойно, что Сенька сразу поверил.

Князь морду повернул, глаза мутные, бешеные. Рванулся встать, покачнулся, ухватился за стол – не совсем еще вошел в разум, ноги плохо держали. Однако прохрипел:

–Москву переверну, а найду. Под землей не спрячешься. Зубами жилы вытяну!

Так страшен был, что Скорик в голос заорал. Дунул со всех ног, с крыльца кубарем слетел и заметался: куда бежать‑то, куда?

А туда, подсказал ему второй, внутренний Сенька, оказавшийся поумней и покрепче первого. Туда, куда Князь сказал: под землю. Как бы не пришлось из Москвы эмиграцию делать. Князь теперь и вправду не угомонится, пока сироту не изведет.

Ну а коли так, нужно запастись деньгами.

Наведался в заветный подвал снова. Взял много, целых пять прутов. Решил, что торговаться с ювелиром не станет, отдаст по тысяче. Пускай радуется Ашот Ашотыч своей фортуне.

Только не довелось Самшитову попользоваться Сенькиной щедростью.

Когда Скорик вышел на Маросейку, то увидал перед ювелирной лавкой двух городовых, а внутри – через стеклянную витрину было видно – толпились синемундирные.

Вот те на. Доторговался Ашот Ашотыч казенным серебришком. Не иначе донес на него кто‑нибудь. А может, судья Кувшинников еще вострей оказался, чем с виду. Разузнал, у кого из нумизматов появились яузские прутки, да расспросил, через кого приобретены – вот и вся недолга.

Это, положим, ничего, не так страшно. Адреса своего Сенька судье не оставлял. Где клад, кроме него самого тоже никто не знает.

Ищите, псы, ветра в поле.

Ай нет! Армяшке‑то про нумера мадам Борисенко было сказано. Выдаст носатый, обязательно выдаст!

Не стал Сенька времени терять, светиться на нехорошем месте. Побежал извозчика брать.

Надо было из нумеров съезжать, пока не сцапали.

В экзистенции обрисовалась тенденция к ухудшению жизненных кондиций, или, попросту сказать, дела были хреновей некуда: и Князь на хвосте, и полиция, и прутья продать некому, однако Сенька сейчас пребывал в таком кураже, что всё ему казалось трын‑трава.

Лошадка цокала копытами и помахивала хвостом, встречный ветер дотрепывал прическу “мон‑анж”, и жизнь, несмотря ни на что, была замечательная, Сенька качался на сиденье пролетки совершенно счастливый.

Пускай недолго, считанные миги, но он был‑таки любовником Смерти, почти что самым настоящим!

КАК У СЕНЬКИ РАЗВЯЗАЛСЯ ЯЗЫК

В тот же вечер Скорик поменял квартиру. Хотел с Жоржем попрощаться, да того носило где‑то. Так и уехал по‑английски, как последняя свинья. К извозчику его провожала одна мадам Борисенко, перенесшая часть сердечной расположенности к Масе и на его ученика. Со страхом спросила:

–А Масаил Мицуевич теперь что же, заходить не будут?

–Завтра с утра непременно появятся,– пообещал Сенька, еще не решивший, будет ли извещать японца о смене местожительства.– Передайте, Семен Скориков благодарил за заботу и желал здравствовать.

Чтоб быть от Князя подальше, заехал к черту на кулички, аж за Пресню. Остановился в гостинице для железнодорожных служащих. Хорошее место: никто никого не знает, ночку человек переночевал и поехал себе дальше.

Заодно уж и имя поменял, для пущей конспирации, чтоб совсем концы в воду. Думал сначала назваться как‑нибудь обыкновенно, а после решил: уж менять, так на что‑нибудь звучное, красивое, в тон новой жизни. Записался в книге постояльцев Аполлоном Секандровичем Шопенгауэром, коммивояжером.

Ночью снилось всякое разное. То жаркое, сладострастное – про Смерть, то жуткое – как в окно Князь лезет с ножом в зубах, а он, Сенька, в одеяле запутался и из кровати вылезти не может.

Это ночью, а на рассвете Скорик проснулся от громкого стука в дверь.

Сел, за сердце схватился. Думал – Князь с Очком его сыскали. Хотел по трубе водосточной тикать в чем был, то есть считай вовсе без ничего, но из коридора донесся голос Масы:

–Сенька‑кун, дзиво отворяй!

Уф! Прямо не сказать, какое Сеньке от этого было облегчение. Даже не задумался, как японец его так быстро на новом месте нашел.

Отодвинул засов, и в комнату быстро вошел Маса, а за ним (вот это да) Эраст Петрович, собственной персоной. Оба хмурые, строгие.

Маса у стенки встал, а его господин взял Сеньку за плечи, повернул лицом к окну (свет был еще ранний, сумеречный) и деловито сказал:

–Ну, Аполлон Секандрович, хватит д‑дурака валять.

Нет у меня больше времени возиться с вашей загадочной личностью. Рассказывайте всё, что знаете: и про убийствo Синюхиных, и про убийство Самшитовых. Этому дружно положить конец!

–Сам… Самшитовых?!– поперхнулся Скорик.– А я д‑думал…

Его тоже в заикание повело – заразился, что ли? ь – Одевайтесь,– приказал Эраст Петрович.– Едем. ( И больше пока ничего объяснять не стал, вышел в коридор.

Натягивая брюки и рубашку, Сенька спросил сенсея: – Как вы меня нашли‑то?

–Номер проретки,– ответил тот коротко, и Сенька понял: мадам Борисенко запомнила номер извозчика, а тот рассказал, куда отвез седока.

Вот тебе и конспирация, вот тебе и концы в воду.

–А куда едем?

–Смотречь место преступрения.

О Господи, что за охота! Но перечить Сенька не решился. Эти силком, за шиворот поволокут – знаем, кушали.

Всю дорогу до Маросейки Сенька сильно нервничал, и чем дальше, тем больше. Так, выходит, не заарестовали Ашот Ашотыча? Порешили? Эраст Петрович сказал “Самшитовы” – это значит, супружницу тоже? Кто, грабители? А причем тут он, Сенька Скориков?

Полицейских перед лавкой не было, но на двери висела веревка с печатью, а внутри горел свет. На улице пока было пусто, магазины еще не открылись, а то бы обязательно народ столпился.

В дом вошли со двора, через черный ход. Там поджидал чиновник в синем мундире – тихий, неприметный, в очочках.

–Как вы долго,– укорил он Эраста Петровича.– Я же просил… Протелефонировал вам в полночь, а сейчас половина шестого. Я рискую.

–Извините, Сергей Никифорович. Понадобилось разыскать важного с‑свидетеля.

Хоть Сеньку и назвали “важным”, но не больно ему это понравилось. Чего это “свидетель”‑то?

–Рассказывайте,– попросил Эраст Петрович чиновника.– Что удалось установить при первичном осмотре?

–Пожалуйте сюда,– поманил очкастый Сергей Никифорович. Прошли в комнаты.– Здесь, в задней части лавки, у ювелира было что‑то вроде конторы. Жилые покои наверху. Однако туда преступник не поднимался, всё произошло здесь.– Он заглянул в блокнот.– Врач полагает, что Самшитову Нину Акоповну, сорока девяти лет, убили первой, ударив тяжелым предметом в висок. Тело лежало вот здесь.

На полу у двери была нарисована мелом человечья фигура, не очень похоже, а сбоку темнело пятно. Кровь, догадался Сенька и содрогнулся.

–Самшитова Ашота Ашотовича, пятидесяти двух лет, преступник связал, усадил вот в это кресло. Как видите, всюду кровь: на изголовье, на подлокотниках, на полу. Причем и венозная, и артериальная, разной пульсационной упругости… Простите, Эраст Петрович, я невнятно пересказываю, плохо владею медицинской терминологией,– смутился чиновник.– Вы мне когда еще пеняли, чтобы подучился, да новое начальство не требовало, вот руки‑то и не дошли…

–Неважно,– перебил его Эраст Петрович.– Я понял: Самшитова перед смертью пытали. Резали ножом?

–Вероятно. Или же тыкали колющим предметом.

–Г‑глаза?

–Что “глаза”?

–Глаза у трупов выколоты?

–А, вы про хитровские убийства… – Сергей Никифорович покачал головой.– Нет, глаза не выколоты, и вообще картина преступления несколько иная. Посему это расследование решено выделить в особое производство, отличное от дела о Хитровском Слепителе.

–Хитровский Слепитель?– поморщился Эраст Петрович.– Что за г‑глупое название! Я думал, его употребляют только газетчики.

–Это пристав Третьего Мясницкого участка полковник Солнцев придумал. Репортеры так и ухватились, хотя, конечно, с грамматической точки зрения…

–Ладно, черт с ней, с грамматикой,– сказал Эраст Петрович, пройдясь по комнате.– Пройдем на второй этаж?

–Незачем. Совершенно очевидно, что убийца туда не поднимался.

–Убийца? Не убийцы? Установлено, что преступник б‑был один?

–Видимо, так. Соседи показали, что Самшитов никогда не обслуживал и даже не пускал в лавку более одного посетителя, сразу запирал дверь. Очень боялся ограбления, ведь Хитровка близко.

–Следы г‑грабежа?

–Никаких. Даже в лавке ничего не взято, хотя там в стеклянной витрине лежали кое‑какие безделушки – гразда, невеликой ценности. Я же говорю: всё произошло в этой комнате.

Эраст Петрович покачал головой, вышел в лавку. Чиновник и Маса за ним. Сенька тоже, чтоб не оставаться одному в забрызганной кровью комнате.

–А это что?– показал Эраст Петрович на птичью клетку.

В ней, откинув хохластую башку, валялся попугай Левончик.

Сергей Никифорович пожал плечами:

–Попугаи – птицы нервные, чувствительные к шуму. А тут, поди, криков и стонов было… Сердчишко не выдержало. Или, может, не покормили его вовремя.

–Дверца открыта. Да и… Э‑э, гляди‑ка, Маса.– Эраст Петрович взял трупик в руку, передал японцу. Тот поцокал языком:

–Баську свернури. Убийство.

–Да, жалко эксперт не освидетельствовал,– хмыкнул полицейский – видно, решил, что азиат шутит, но Сенька‑то знал: для сенсея душа она и есть душа, хоть человеческая, хоть птичья.

–Как понизился профессионализм московского сыска,– печально молвил Эраст Петрович.– Десять лет назад подобная небрежность была бы невообразима.

–И не говорите,– еще горше вздохнул Сергей Никифорович.– Сейчас не то что при вас. Верите ли, никакого удовольствия от работы. Одной результативности требуют, а доказательность никого не заботит. О торжестве справедливости и вовсе говорить нечего. У начальства другие заботы. Между прочим,– понизил он голос,– я не стал по телефону… Ваше пребывание в Москве не составляет тайны. Я по случайности видел на столе у полицмейстера секретное предписание установить ваше местопребывание и организовать негласную слежку. Кто‑то вас видел, узнал и донес.

Эраст Петрович этому известию нисколько не расстроился, а даже, кажется, был польщен:

–Немудрено, меня в Москве, знают многие. И, видно, не забывают. Благодарю вас, Субботин. Я знаю, как вы рисковали, и ценю. П‑прощайте.

Он пожал очкастому руку, а тот сконфуженно пробормотал:

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 >>