Стр. <<<  <<  4 5 6 >>  >>>   | Скачать

Любовница смерти - cтраница №5


–Я понял,– улыбнулся он Лорелее ласковой и печальной улыбкой.– Понял.

Та просияла, а дож повернулся к аккуратному, тихому человечку в пенсне и с бородкой клинышком.

–Гораций. Ты обещал, что сегодня наконец придешь со стихами. Ничего не поделаешь. Ведь тебе известно, что Невеста допускает к Себе только поэтов.

–Гораций врач,– сообщил Петя.– Вернее, прозектор – режет трупы в анатомичке. Поступил на место Ланселота.

–А что случилось с Ланселотом?

–Отравился. И компанию с собой прихватил,– непонятно ответил Петя, но расспрашивать было не ко времени – Гораций приготовился читать.

–Я, собственно, впервые имею дело с поэзией… Изучил руководство по стихосложению, очень старался. И вот м‑м, в некотором роде, результат.

Он смущенно откашлялся, поправил галстук и достал из кармана сюртука сложенный листок. Хотел начать, но, видно, решил, что объяснил недостаточно:

–Стихотворение по моей, так сказать, профессиональной линии… Тут даже и термины встречаются… Только вот рифма облегченная, во второй и четвертой строках, а то с непривычки очень уж трудно… После уважаемой м‑м… Львицы Экстаза, мои стишки, конечно, будут тем более нехороши, но… В общем, представляю на ваш строгий суд. Стихотворение называется «Эпикриз».

Когда взрезает острый скальпель

Брюшную полость юной дамы.

Что проглотила сто иголок,

Не вынеся любовной драмы,

Не знаешь, плакать иль смеяться,

От чувства странного дрожа:

Так человеческий желудок

Похож на мокрого ежа.

Когда вскрываешь черепную

Коробку юнкера, который.

Бордель впервые посетив,

Суд над собой исполнил скорый,

Найдешь средь каши омертвелой

То, что искал. Чудесный вид:

Свинца кусочек в надбугорье,

Как жемчуг, матово блестит.

Читающий сбился, смял листок и спрятал обратно в карман.

–Я еще хотел описать легкие утопленницы, но не получилось. Только одну строчку придумал: «Средь сизой массы ноздреватой», а дальше никак… Что, господа, очень плохо, да?

Все молчали, ожидая вердикта председателя (из всех присутствующих сидел по‑прежнему лишь он один).

–«Эпикриз» – это, кажется, заключительная часть медицинского диагноза,– задумчиво произнес Просперо.– А что такое «надбугорье»?

–Надбугорье – это русское название эпиталамуса,– охотно пояснил Гораций.

–У‑гу,– протянул Просперо.– Вот тебе мой эпикриз: стихи ты писать не умеешь. Но ты и в самом деле заворожен многообразием ликов Смерти. Кто следующий?

–Учитель, позвольте мне!– поднял руку плечистый верзила с грубым лицом, на котором странно смотрелись широкие, по‑детски наивные глаза. Уж этому‑то на что Вечная Невеста, удивилась Коломбина. Ему бы плоты по Ангаре гонять.

–Дож окрестил его Калибаном,– шепнул Петя и счел нужным пояснить.– Это из Шекспира. [1]. Он теперь служит бухгалтером в каком‑то ссудно‑кредитном товариществе. А раньше был счетоводом в Добровольном флоте, плавал по океанам, но попал в крушение, чудом остался жив и в море больше не ходит.

Она улыбнулась, довольная своими физиогномистическими способностями – не так уж и ошиблась, насчет плотов‑то.

–В умственном отношении полное ничтожество, инфузория,– наябедничал Петя и завистливо добавил.– А Просперо его отличает.

Калибан, громко топая, вышел на середину комнаты, отставил ногу и зычным голосом стал выкрикивать весьма странные вирши:

Остров смерти
Шумит океан широкий,
Синеют высокие волны
Меж ними остров одинокий,
Весь призраками полный.
*
Одни лежат на песке,
И по ним ползают крабы.
Другие гуляют в тоске,
Свое мясо сыскать дабы.
*
Но мяса нет на костях,
Остались одни скелеты.
Внушает ужас и страх
Картина жуткая эта.
*
Я ночью спать не могу,
И днем я стучу зубами.
На дальнем том берегу.
Хочу быть, призраки, с вами.
*
Будем вместе гулять, как бывало.
Скалить мертвые рты свои
И на зубчатые скалы
Заманивать корабли.

Сначала Коломбина чуть не фыркнула, но Калибан декламировал свои нескладушки с таким чувством, что смеяться ей вскоре расхотелось, а от последней строфы по коже пробежали мурашки.

Она взглянула на Просперо, нисколько не сомневаясь, что строгий судья, осмелившийся критиковать саму Лорелею Рубинштейн, не оставит от этой жалкой поделки камня на камне.

Но не тут‑то было!

–Очень хорошо,– провозгласил дож.– Какая эко прессия! Так и слышишь шум океанских волн, так и видишь пенистые гребни. Мощно. Впечатляет.

Калибан просиял счастливой улыбкой, от которой его квадратная физиономия совершенно преобразилась.

–Я же говор;, любимчик,– пробормотал в ухо Петя.– И что он только нашел в этом одноклеточном? Ага, а это мой сокурсник, Никифор Сипяга. Он меня сюда и ввел.

Настал черед того самого некрасивого, угреватого юноши, с которым Петя давеча разговаривал.

Дож покровительственно кивнул:

–Слушаем тебя, Аваддон.

–Сейчас «Ангела бездны» прочтет,– сообщил Петя.– Я уже слышал. Это его лучшее стихотворение. Интересно, что скажет Просперо.

Стихотворение было такое:

Ангел бездны
Отворился кладезь бездны.
Тьма суха и горяча.
С мерным грохотом железным
Тучей валит саранча.
*
Кто Божественной печали
В грешной жизни не познал,
Вмиг распознан и ужален
Мановеньем острых жал.
*
Серебристые копыта
Мнут податливую твердь.
Сражены, но не убиты
Призывают люди смерть.
*
Вожделенная награда
Ускользает, словно сон.
Смерти нет. Глядит из чада
Ангел бездны Аваддон.

Коломбине стихи очень понравились, но она уже не знала, как к ним следует относиться. Вдруг Просперо сочтет их бездарными?

Немного помедлив, хозяин сказал:

–Неплохо, совсем неплохо. Последняя строфа удалась. Но «ужален мановеньем острых жал» никуда не годится. И рифма «твердь‑смерть» очень уж затаскана.

–Чушь!– раздался внезапно звонкий, сердитый голос.– Рифм к слову «смерть» всего четыре, и они не могут быть затасканы, как не может быть затаскана сама Смерть! Это рифмы к слову «любовь» пошлы и захватаны липкими руками, а к Смерти сор не пристает!

«Чушью» мнение мэтра обозвал миловидный юноша, на вид совсем еще мальчик – высокий, стройный, с капризно выгнутым ртом и лихорадочным румянцем на гладких щеках.

–Дело вовсе не в свежести рифмы, а в попадании!– не вполне связно продолжил он.– Рифмы – это самое мистическое, что есть на свете. Они как оборотная сторона монеты! Возвышенное они могут выставлять смешным, а смешное возвышенным! За чваным словом «князь» прячется «грязь», за блестящим «Европа» – низменная брань, а за жалким «хлюзда», как обзывают слабых и беспомощных людей, наоборот, таится «звезда»! Меж явлениями и звуками, что их обозначают, существует особенная связь. Величайшим первооткрывателем будет тот, кто проникнет в глубину этих смыслов!

–Гдлевский,– со вздохом пожал плечами Петя.– Ему восемнадцать лет, еще гимназию не закончил. Просперо говорит, талантлив, как Рембо.

–Правда?– Коломбина пригляделась к вспыльчивому мальчику повнимательней, но ничего особенного в нем не разглядела. Ну, разве что хорошенький.– А как его прозвище?

–Никак. Просто «Гдлевский», и всё. Он не желает зваться по‑другому.

Дож на смутьяна ничуть не рассердился – напротив, смотрел на него с отеческой улыбкой.

–Ладно‑ладно. По части теоретизирования ты не силен. Судя по тому, что так раскипятился из‑за рифмы, у тебя в стихотворении тоже «твердь‑смерть»?

Мальчик блеснул глазами и смолчал, из чего можно было заключить, что проницательный дож не ошибся.

–Ну же, читай.

Гдлевский тряхнул головой, отчего на глаза ему упала светлая прядь, и объявил:

–Без названия.

Я – тень среди теней, одно из отражений.

Бредущих наугад юдольною тропой.

Но в вещие часы полночных песнопений

Скрижали звездные открыты предо мной.

Настанет срок, когда прощусь с земною твердью –

Зову я гибельность небесного огня –

И устремлюсь вдвоем с моей сестрою Смертью,

Туда, куда влекут предчувствия меня

Над участью Певца не властен пошлый случай

Но ключ к его судьбе – в провидческой строке

Магическая цепь загадочных созвучий

Хранит пророчество на тайном языке

Комментарий Просперо был таков:

–Ты пишешь всё лучше. Поменьше умствуй, побольше прислушивайся к звучащему в тебе голосу.

После Гдлевского читать стихи больше никто не вызвался, соискатели принялись вполголоса обсуждать услышанное между собой, а Петя тем временем рассказал своей протеже про остальных «соискателей».

–Это Гильденстерн и Розенкранц,– показал он на розовощеких близнецов, державшихся вместе.– Они сыновья ревельского кондитера, учатся в Коммерческом училище. Стихи у них пока не получаются – все сплошной «херц» да «шмерц». Оба очень серьезные, обстоятельные, в соискатели поступили из каких‑то мудреных философских соображений и уж, верно, своего добьются.

Коломбина содрогнулась, представив, какой трагедией эта немецкая целеустремленность обернется для их бедной «мутти», но тут же устыдилась этой обывательской мысли. Ведь сама не так давно написала стихотворение, в котором утверждалось:

Лишь тот, кто безогляден и стремителен,

Способен жизнь свою испить до дна

Нет ничего – ни дома, ни родителей.

Есть только блеск игристого вина.

Еще там был низенький полный брюнет с длинным носом, вступавшим в решительное противоречие с пухлой физиономией, его звали Сирано.

–Этот особенно не мудрствует,– покривился Петя.– Знай себе копирует стихотворную манеру ростановского Бержерака: «В объятья Той, что мне мила, я попаду в конце посылки». Записной шутник, фигляр. Из кожи вон лезет, чтоб поскорее угодить на тот свет.

Последнее замечание заставило Коломбину приглядеться к последователю гасконского остроумца повнимательней. Когда Калибан рокочущим басом декламировал своё жуткое творение про скелетов, Сирано слушал с преувеличенно серьезной миной, а, поймав взгляд новенькой, вдруг изобразил череп: втянул щеки, выпучил глаза и сдвинул зрачки к своему впечатляющему носу. От неожиданности Коломбина прыснула, проказник же поклонился и снова принял сосредоточенный вид. Рвется на тот свет? Видно, не так всё просто в этом веселом толстячке.

–А вот это Офелия, она у нас на особом положении. Главная помощница Просперо. Мы все умрем, а она останется.

Юную девицу в простом белом платье Коломбина заметила лишь теперь, после Петиных слов, и заинтересовалась ею больше, чем прочими членами клуба. Ревниво отметила белую и чистую кожу, свежее личико, длинные вьющиеся волосы – такие светлые, что в полумраке они казались белыми. Прямо ангел с пасхальной открытки. Лорелея Рубинштейн не считалась – толстая, старая и вообще небожительница, но эта нимфа, по мнению Коломбины, была здесь явно лишней. За всё время Офелия не проронила ни звука. Стояла с таким видом, будто не слышала ни стихов, ни разговоров, а прислушивалась к каким‑то совсем иным звукам; широко раскрытые глаза смотрели словно сквозь присутствующих. Что еще за «особое положение» такое, ревниво нахмурилась новенькая.

–Какая‑то она странная,– вынесла свой вердикт Коломбина.– И что он в ней нашел?

–Кто, дож?

Петя хотел объяснить, но Просперо властно поднял руку, и все разговоры сразу стихли.

–Сейчас начнется таинство, а между тем средь нас чужая,– сказал он, не глядя на Коломбину (у той сердце так и сжалось).– Кто привел ее?

–Я, Учитель,– волнуясь, ответил Петя.– Это Коломбина. Я за нее ручаюсь. Она еще несколько месяцев назад сказала мне, что устала от жизни и хочет непременно умереть молодой.

Теперь дож обратил на замершую девицу свой магнетический взгляд, и Коломбину из холода бросило в жар. О, как мерцали его строгие глаза!

–Ты пишешь стихи?– спросил Просперо.

Она молча кивнула, боясь, что дрогнет голос.

–Прочти одну строфу, любую. И тогда я скажу, можешь ли ты остаться.

Срежусь, сейчас срежусь, тоскливо подумала Коломбина и часто‑часто захлопала ресницами. Что прочесть? Лихорадочно перебрав в памяти все свои стихотворения, она выбрала то, которым гордилась больше всего – «Бледный принц». Оно было написано в ночь, когда Маша прочла «Принцессу Грезу» и после прорыдала до утра.

Бледный принц опалил меня взором

Лучезарных зеленых глаз.

И теперь подвенечным убором

Не украсят с тобою нас.

«Бледный принц» – это было про Петю. Таким он представлялся ей в Иркутске. В ту пору она еще была немножко влюблена в Костю Левониди, который уж и предложение собирался делать (теперь смешно вспомнить!), а тут появился Петя, ослепительный московский Арлекин. Стихотворение про «бледного принца» было написано для того, чтоб Костя понял: меж ними все кончено, Маша Миронова никогда уже не будет такой, как прежде.

Коломбина запнулась, боясь, что одного четверостишья недостаточно. Может, прочесть еще немножко, чтобы смысл стал понятнее? Там дальше было так:

Не стоять нам пред аналоем.

Не ступать на венчальный плат.

Бледный принц прискакал за мною

И позвал в Москву, на закат.

Слава Богу, что не прочла, а то всё бы испортила. Просперо жестом велел чтице остановиться.

–Бледный Принц – это, конечно, Смерть?– спросил он.

Она поспешила кивнуть.

–Бледный Принц с зелеными глазами… – повторил дож.– Интересный образ.

Грустно покачал головой, сказал тихо:

–Что ж, Коломбина. Тебя привела сюда судьба, а судьбе не перечат. Оставайся и ничего не страшись. «Смерть – это ключ, открывающий двери к истинному счастью». Угадай, кто это сказал.

Она растерянно оглянулась на Петю – тот пожал плечами.

–Это был композитор, величайший из композиторов,– подсказал Просперо.

Никого мрачнее Баха из композиторов Коломбина не знала и неуверенно прошептала:

–Бах, да?– И пояснила, вспомнив злосчастного Гёте.– Иоганн‑Себастьян, да?

–Нет, это сказал лучезарный Моцарт, создатель «Реквиема»,– ответил дож и отвернулся.

–Всё, теперь ты наша,– прошелестел за спиной Петя.– Я так за тебя волновался!

Он смотрел прямо именинником. Очевидно, считал, что теперь, когда приведенная им кандидатка прошла экзамен, его статус среди «любовников» повысится.

–Что ж,– приглашающим жестом показал Просперо на стол.– Прошу садиться. Послушаем, что нам скажут духи сегодня.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 >>