Стр. <<<  <<  20 21 22 >>  >>>   | Скачать

Левиафан - cтраница №21


—Нельзя быть такой тупица, мсье полицейский!— вмешался штурман. Мы и тактеряли много времени. Меня будил господин Фандорин. Говорил, корабль идет не туда. Я хотел спать, посылал господин Фандорин к черту. Он предлагал пари: сто фунтов против одного, что капитан ошибся курс. Я думал, русский сошел с ума, все знают, что русские очень эксцентричные, я зарабатываю легкие деньги. Поднялся на мостик. Все в порядке. Капитан на вахте, рулевой у штурвала. Ради ста фунтов я все же незаметно проверял курс и весь потел! Но капитану ничего не говорил. Мистер Фандорин предупредил, что нельзя ничего говорить. И я не сказал. Желал спокойная вахта и уходил.

С тех пор,— штурман посмотрел на часы,— прошло двадцать пять минут.

И добавил по‑английски что‑то явно нелестное для французов вообще и французских полицейских в особенности. Гош понял только слово frog[25].

Еще секунду поколебавшись, сыщик, наконец, принял решение. И сразу преобразился, движения стали быстрыми, стремительными. Папаша Гош не любит брать с места в карьер, но уж если разогнался — подгонять не придется.

Наскоро натягивая пиджак и брюки, он сказал штурману:

—Фоке, приведите на верхнюю палубу двух матросов. С карабинами.

Помощник капитана пусть тоже придет. Нет, не надо — некогда все заново объяснять.

Сунул в карман свой верный «лефоше», а дипломату протянул четырехствольный «мариэтт».

—Умеете обращаться?

—У меня свой, «герсталь‑агент»,— ответил Фандорин и показал компактный, красивый револьвер, каких Гошу раньше видеть не приходилось. И еще вот это.

Молниеносным движением он вытащил из трости узкий и гибкий клинок.

—Тогда вперед.

Баронету Гош решил оружия не давать — мало ли что псих выкинет.

Втроем они быстро шагали по длинному пустому коридору. Дверь одной из кают приоткрылась, выглянула Рената Клебер — поверх коричневого платья накинута шаль.

—Господа, что вы топочете, как стадо слонов?— сердито воскликнула она.— Я и так из‑за этой грозы уснуть не могу!

—Закроите дверь и никуда не выходите,— строго сказал ей Гош и, не останавливаясь, подтолкнул Ренату внутрь каюты. Не до церемоний.

Комиссару показалось, что и дверь каюты №24, где проживала мадемуазель Стамп, чуть дрогнула и приоткрылась, но к месту ли было придавать значение пустякам в столь ответственный момент?

На палубе в лицо ударили дождь и ветер. Пришлось кричать — иначе друг друга было не расслышать.

Вот и трап, ведущий к рулевой рубке и мостику. У нижней ступеньки уже дожидался Фоке. С ним два вахтенных матроса.

—Я же сказал, с карабинами!— крикнул Гош.

—Они в арсенал!— заорал ему на ухо штурман.— Ключ от арсенала у капитана!

Неважно, поднимаемся наверх,— показал жестом Фандорин. Лицо его блестело от капель.

Гош посмотрел вокруг и передернулся: ночь посверкивала стальными нитями дождя, белела пенными гребнями, щерилась молниями. Жуть какая!

Полезли вверх по чугунной лесенке, грохоча каблуками и жмурясь от хлестких струй дождя. Гош поднимался первым. Сейчас он был самым главным человеком на всем огромном «Левиафане», доверчиво несшем свою двухсотметровую тушу навстречу гибели. На последней ступеньке сыщик поскользнулся и едва успел ухватиться за поручень. Выпрямился, перевел дух.

Все, выше только поплевывающие искрами трубы да едва различимые во тьме мачты.

Возле кованной стальными клепками двери Гош предостерегающе поднял палец: тихо! Пожалуй, предосторожность была излишней — море так расшумелось, что из рубки все равно ничего бы не услышали.

—Тут вход в капитанский мостик и рулевая рубка!— крикнул Фоке. Без приглашений капитана входить нельзя!

Гош выдернул из кармана револьвер, взвел курок. Фандорин сделал то же самое.

—Вы помалкивайте!— на всякий случай предупредил сыщик чересчур инициативного дипломата.— Я сам! Ох, зря я вас послушал!— И решительно толкнул дверь.

Вот тебе раз — дверь не подалась.— Заперся,— констатировал Фандорин.— Подайте голос, Фоке.

Штурман громко постучал и крикнул:

—Captain, its me, Jeremy Fox! Please open! We have an emergency![26]

Из‑за двери глухо донесся голос Ренье:

—What happened, Jeremy?[27]

Дверь осталась закрытой.

Штурман растерянно оглянулся на Фандорина. Тот показал на комиссара, потом приставил палец к своему виску и изобразил, что спускает курок. Гош не понял, что означает эта пантомима, но Фоке кивнул и заорал во всю глотку:

—The French cop shot himself[28].

Дверь немедленно распахнулась, и Гош с удовольствием предъявил капитану свою мокрую, но вполне живую физиономию. А заодно черную дырку в дуле «ле‑фоше».

Ренье вскрикнул и отшатнулся, словно от удара. Вот это улика так улика: человек с чистой совестью так от полиции не шарахается, и Гош уже безо всяких колебаний схватил моряка за ворот брезентовой куртки.

—Рад, что известие о моей смерти произвело на вас такое впечатление, господин раджа,— промурлыкал комиссар и гаркнул свое знаменитое на весь Париж.— Руки выше ушей! Вы арестованы!

От этих слов, бывало, падали в обморок самые отпетые парижские головорезы.

У штурвала полуобернувшись застыл рулевой. Он тоже вскинул руки, и колесо слегка поехало вправо.

—Держи штурвал, идиот!— прикрикнул на него Гош.

—Эй, ты!— ткнул он пальцем в одного из вахтенных.

—Срочно первого помощника сюда, пусть принимает корабль. А пока распоряжайтесь вы, Фоке. И живей, чтоб вам! Командуйте машинному отделению— «стоп‑машина» или, не знаю, «полный назад», но только не стойте, как истукан!

—Нужно смотреть,— сказал штурман, склоняясь над картой.— Может быть, еще не поздно просто взять лево.

С Ренье все было ясно. Голубчик даже не пытался изображать негодование, просто стоял, опустив голову. Пальцы поднятых рук мелко подрагивали.

—Ну, пойдем поговорим,— задушевно сказал ему Гош.— Ай, как славно мы поговорим.

Рената Клебер

К завтраку Рената вышла позже всех и потому узнала о событиях минувшей ночи самой последней. Все наперебой кинулись рассказывать ей невообразимые, кошмарные вести.

Оказывается, капитан Ренье уже не капитан. Оказывается, Ренье никакой не Ренье. Оказывается, он сын того самого раджи. Оказывается, это он всех убивал. Оказывается, ночью пароход чуть не погиб.

—Мы спали мирным сном в своих каютах,— с расширенными от ужаса глазами шептала Кларисса Стамп,— а этот человек тем временем вел корабль прямо на скалы. Представляете, что было бы дальше? Душераздирающий скрежет, толчок, треск разодранной обшивки! От удара падаешь с кровати на пол и в первый миг ничего не можешь понять. Потом крики, топот ног. Пол все больше и больше кренится на сторону. И самое страшное: пароход все время двигался, а теперь остановился! Все выбегают на палубу раздетые…

—№t me![29] — решительно вставила мадам Труффо.

—…Матросы пытаются спустить на воду лодки,— все тем же мистически приглушенным голосом продолжала впечатлительная Кларисса, не обратив внимания на реплику докторши.— Но толпы пассажиров мечутся по палубе и мешают. От каждой новой волны корабль все больше заваливается на бок. Нам уже трудно удерживаться на ногах, приходится за что‑нибудь держаться. Ночь черна, море ревет, в небе гроза… Одну шлюпку, наконец, спустили на воду, но обезумевшие от страха люди так набились в нее, что она перевернулась. Маленькие дети…

—П‑пожалуй, довольно,— мягко, но решительно прервал живописательницу Фандорин.

—Вам бы, мадам, морские романы писать,— неодобрительно заметил доктор.

Рената же так и застыла, схватившись рукой за сердце. Она и без того была бледной, невыспавшейся, а от всех этих известий совсем позеленела.

—Ой,— сказала она и повторила.— Он.

Потом строго попеняла Клариссе:

—Зачем вы рассказываете мне всякие гадости? Разве вы не знаете, что в моем положении нельзя такое слушать?

Барбоса за столом не было. Непохоже на него — завтрак пропускать.

—А где мсье Гош?— спросила Рената.

—Все есе допрасивает арестованного,— сообщил японец. В последние дни он перестал держаться букой и больше не смотрел на Ренату зверенышем.

—Неужели мсье Ренье признался во всех этих невообразимых вещах? ахнула она.— Он на себя наговаривает! Должно быть, просто помутился в рассудке. Знаете, я давно уже замечала, что он немного не в себе. Это он сам сказал, что он сын раджи? Хорошо, что не сын Наполеона Бонапарта.

Бедняга просто свихнулся, это же ясно!

—Не без того, сударыня, не без того,— раздался сзади усталый голос комиссара Гоша.

Рената не слышала, как он вошел. Оно и немудрено — шторм кончился, но море еще было неспокойно, пароход покачивался на сердитых волнах, и все время что‑то поскрипывало, позвякивало, потрескивало. Пробитый пулей Биг‑Бен маятником не качал, зато покачивался сам — рано или поздно этот дубовый урод обязательно грохнется, мимоходом подумала Рената и сосредоточилась на Барбосе.

—Ну что там, рассказывайте!— потребовала она. Полицейский неторопливо прошел к своему месту, сел. Поманил стюарда, чтобы налил кофе.

—Уф, совсем вымотался,— пожаловался комиссар.

—Что пассажиры? В курсе?

—Весь пароход гудит, но подробности пока мало кому известны, ответил доктор.— Мне все рассказал мистер Фоке, а я счел своим долгом информировать присутствующих.

Барбос посмотрел на Фандорина и рыжего Психа, удивленно покачал головой:

—Однако вы, господа, не из болтливых. Смысл реплики Рената поняла, но это сейчас к делу не относилось.

—Что Ренье?— спросила она.— Неужели признался во всех этих злодеяниях?

Барбос с наслаждением отпил из чашки. Какой‑то он сегодня не такой.

Перестал быть похожим на старого, брехливого, но в общем не кусачего пса.

Этакий, пожалуй, и цапнуть может. Зазеваешься — кусок мяса оторвет. Рената решила, что переименует комиссара в Бульдога.

—Хорош кофеек,— похвалил Бульдог.— Признался, конечно, признался.

Куда ж ему деваться. Пришлось, само собой, повозиться, но у старого Гоша опыт большой. Сидит ваш приятель Ренье, пишет показания. Расписался — не остановишь. Я ушел, чтоб не мешать.

—Почему это он «мой»?— встревожилась Рената.— Вы это бросьте. Просто вежливый человек, оказывал услуги беременной женщине. И не верю я, что он такой уж монстр.

—Вот допишет признание — дам почитать,— пообещал Бульдог.— По старой дружбе. Столько часов за одним столом просидели. Теперь‑то уж все, расследование закончено. Надеюсь, мсье Фандорин, вы не станете адвокатировать моему клиенту? Уж этому‑то гильотины никак не избежать.

—Скорее, сумасшедшего дома,— сказала Рената.

Русский тоже хотел было что‑то сказать, но воздержался. Рената посмотрела на него с особым интересом. Свеженький, хорошенький, словно всю ночь сладко проспал в постельке. Да и одет, как всегда, с иголочки: белый пиджак, шелковый жилет в мелкую звездочку. Очень любопытный типаж, таких Рената еще не встречала.

Дверь распахнулась так резко, что чуть не слетела с петель. На пороге стоял матрос, дико вращая глазами. Увидев Гоша, подбежал к нему и зашептал что‑то, отчаянно размахивая руками.

Рената прислушалась, но разобрала только «bastard» и «by my mothers grave»[30]

Что еще там такое стряслось?

—Доктор, выйдем‑ка в коридор.— Бульдог недовольно отодвинул тарелку с яичницей.— Переведите мне, что бормочет этот парень.

Они вышли втроем.

—Что‑о?!— донесся из коридора рев комиссара.— А ты куда смотрел, скотина?!

Удаляющийся топот ног. Тишина.

—Я отсюда ни ногой до тех пор, пока не вернется мсье Гош,— твердо заявила Рената.

Остальные, кажется, были того же мнения. В салоне «Виндзор» повисло напряженное молчание.

Комиссар и Труффо вернулись через полчаса. Вид у обоих был мрачный,

—Случилось то, чего следовало ожидать,— торжественно объявил коротышка доктор, не дожидаясь вопросов.— В этой трагической истории поставлена точка. И поставил ее сам преступник.

—Он мертв?— воскликнула Рената, порывисто поднявшись.

—Совершил самоубийство?— спросил Фандорин.— Но как? Разве вы не приняли мер п‑предосторожности?

—Как не принять, принял,— обескураженно развел руками Гош,— В карцере, где я его допрашивал, из мебели только стол, два стула и койка.

Ножки привинчены к полу. Но если уж человек решил, что непременно хочет умереть,— его не остановишь. Ренье разбил себе лоб об угол стены. Там в карцере в углу такой выступ… Да так ловко провернул, что часовой не слышал ни звука. Открыли дверь, чтоб завтрак внести, а он лежит на полу в луже крови. Я велел не трогать, пусть пока полежит.

—Позвольте взглянуть?— спросил Фандорин.

—Валяйте. Любуйтесь сколько хотите, а я дозавтракаю.— И Бульдог преспокойно придвинул остывшую яичницу.

Взглянуть на самоубийцу пошли вчетвером: Фандорин, Рената, японец и, как это ни странно, докторша. Кто бы мог ожидать от чопорной козы такого любопытства?

Рената, стуча зубами, заглянула в карцер поверх фандоринского плеча.

Увидела знакомую широкоплечую фигуру, вытянувшуюся наискось, черноволосой головой к угловому выступу стены. Ренье лежал ничком, правая рука неестественно вывернулась.

Внутрь Рената входить не стала — и так видела достаточно. Остальные вошли, присели над телом на корточки.

Японец приподнял голову мертвеца, зачем‑то потрогал пальцем окровавленный лоб. Ах да, он ведь врач.

—Oh Lord, have mercy upon this sinful creature[31],— набожно произнесла мадам Труффо.

—Аминь,— сказала Рената и отвернулась, чтобы не видеть этого тягостного зрелища.

В салон вернулись молча.

И вовремя вернулись — Бульдог закончил трапезу, вытер жирные губы салфеткой и придвинул к себе черную папку.

—Я обещал, что покажу вам показания нашего бывшего соседа по столу,— невозмутимо сказал он, кладя перед собой три сплошь исписанных листа бумаги — два целых и еще половинку.— Так вышло, что это не просто признание, а предсмертное письмо. Но сути дела это не меняет. Угодно ли послушать?

Повторять приглашение не пришлось — все собрались вокруг комиссара и затаили дыхание. Бульдог взял первый листок, отодвинул подальше от глаз и стал читать.

Представителю французской полиции Г‑ну комиссару Гюставу Гошу
19 апреля 1878 г., 6.15 утра На борту «Левиафана»

Я, Шарль Ренье, делаю нижеследующее признание по доброй воле и безо всякого принуждения, единственно из желания облегчить свою совесть и объяснить мотивы, побудившие меня на совершение тяжких преступлений.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 >>