Стр. <<<  <<  19 20 21 >>  >>>   | Скачать

Левиафан - cтраница №20


Я снова вышел на палубу, чтобы видеть, как мистер Клифф покидает вверенный ему корабль. И Всевышний преподал мне новый урок, урок сострадания.

Капитан, ссутулясь, полушел‑полубежал по трапу. В руке он нес дорожную сумку, матрос тащил следом один‑единственный чемодан. На причале капитан остановился, обернулся лицом к «Левиафану», и я увидел, что его широкое лицо блестит от слез. В следующую секунду он покачнулся и рухнул ничком.

Я бросился к упавшему. Судя по прерывистому дыханию и судорожным подергиваниям конечностей, это тяжелейший геморрагический инсульт.

Подоспевший доктор Труффо подтвердил мой диагноз.

Да, это часто бывает, что мозг человека не выдерживает разлада между голосом сердца и зовом долга. Я виноват перед капитаном Клиффом.

Больного увезли в госпиталь, а «Левиафан» надолго застрял у причала.

Посеревший от потрясения Ренье‑сан уехал на телеграф вести переговоры с лондонским пароходством. Вернулся он только в сумерки. Новости были такие:

Клифф‑сан в сознание не приходит; временно командовать судном будет Ренье‑сан, а в Калькутте на борт поднимется новый капитан.

Отплыли из Бомбея с десятичасовым опозданием.

Все эти дни я словно не хожу, а летаю. Меня радует и сияние солнца, и ландшафты индийского побережья, и размеренная, праздная жизнь большого корабля. Даже салон «Виндзор», куда прежде я шел с сердечной тоской, как на муку, теперь стал мне почти родным. Соседи по столу относятся ко мне совсем по‑другому — без отчужденной брезгливости и подозрительности. Все очень милы и любезны, и я тоже отношусь к ним иначе, чем раньше. Даже Клебер‑сан, которую я готов был удавить собственными руками (бедняжка!), уже не кажется мне противной. Просто молодая женщина, готовящаяся в первый раз стать матерью и всецело захваченная наивным эгоизмом этого нового для нее состояния. Узнав, что я врач, она беспрестанно задает мне медицинские вопросы и жалуется на мелкие недомогания. Раньше ее жертвой был только доктор Труффо, теперь отдуваемся мы оба. И самое удивительное, что это совсем мне не в тягость. Напротив, мой статус сейчас гораздо выше, чем во времена, когда меня считали офицером. Поразительно!

В «Виндзоре» я на привилегированном положении. Дело не только в том, что я медик и, как выразилась миссис Труффо, in№cent martyr[24] полицейского произвола. Главное — я наверняка не убийца. Это доказано и официально подтверждено. Тем самым я угодил в высшую касту — вместе с комиссаром полиции и новоиспеченным капитаном (который, впрочем, у нас бывать почти перестал — очень занят и стюард носит ему еду прямо на мостик). Мы трое вне подозрений, и на нас никто не бросает пугливых взоров исподтишка.

Мне жаль всю эту виндзорскую компанию, искренне жаль. Своим недавно обретенным духовным зрением я ясно вижу то, чего не видят они все, даже проницательный Фандорин‑сан.

Среди моих соседей убийцы нет. Ни один из них не подходит на роль злодея. Я присматриваюсь к этим людям и вижу: у них есть недостатки и слабости, но человека с черным сердцем, кто мог бы хладнокровно загубить одиннадцать невинных душ и в том числе двух детей, здесь нет. Я бы уловил его зловонное дыхание. Не знаю, от чьей руки пал Свитчайлд‑сэнсэй, но уверен, что это сделал кто‑то другой. Комиссар немного ошибся в своих предположениях: преступник находится на пароходе, но не в «Виндзоре».

Возможно, он подслушивал под дверью, когда профессор стал рассказывать нам о своем открытии.

Если бы Гош‑сан не был так упрям и взглянул на виндзорцев непредвзято, он понял бы, что попусту тратит время.

Я перебираю всех наших.

Фандорин‑сан. Его невиновность очевидна. Иначе разве стал бы он отводить от меня подозрение, когда моя вина ни у кого не вызывала сомнений?

Супруги Труффо. Доктор — немного комичный, но очень добрый человек.

Он и цикады не обидит. Его жена — воплощение английской пристойности. Она никого не могла бы убить просто потому, что это неприлично.

М.‑С.‑сан. Он странный человек, все время бормочет что‑то под нос и бывает резок, но у него в глазах застыло глубокое и искреннее страдание. С такими глазами хладнокровных убийств не совершают.

Клебер‑сан. Ну, здесь яснее ясного. Во‑первых, у человеческого рода как‑то не заведено, чтобы женщина, готовящаяся произвести на свет новую жизнь, с такой легкостью топтала бы чужие жизни. Беременность — такое таинство, которое учит бережно относиться к человеческому существованию. А во‑вторых, во время убийства ученого Клебер‑сан была рядом с полицейским.

Наконец, Стамп‑сан. У нее нет алиби, но представить, что она сзади подкрадывается к знакомому, зажимает ему рот своей узкой, слабой ладонью, а другой рукой заносит мой злосчастный скальпель… Полный бред. Исключено.

Протрите глаза, комиссар‑сан. Вы в тупике.

Что‑то дышать тяжело. Не надвигается ли буря?

Комиссар Гош

Проклятая бессонница совсем распоясалась. Пятую ночь житья нет, и чем дальше, тем хуже. А забудешься перед рассветом — такое приснится, что не приведи Аллах. Проснешься весь разбитый, и в одуревшую от ночных видений голову лезет всякая дичь. Может, и правда на пенсию пора? Плюнуть бы на все, да нельзя. Нет на свете ничего хуже убогой, нищенской старости. Кто‑то нацелился хапнуть сокровище в полтора миллиарда франков, а тебе, старина, доживать на жалкие сто двадцать пять в месяц.

С вечера небо запестрело зарницами, ветер завыл в мачтах, и «Левиафан» грузно закачался на черных, напористых валах. Гош долго лежал в кровати и смотрел в потолок. Потолок был то темный, то неестественно белый — это когда полыхала молния. По палубе хлестал дождь, на столе, позвякивая ложечкой, ездил взад‑вперед забытый стакан с микстурой для больной печенки.

В морской шторм Гош угодил впервые в жизни, но страшно не было.

Разве такую махину потопишь? Ну покачает, ну погромыхает, да и отпустит.

Беда только — раскаты грома уснуть не дают. Только начнешь проваливаться, так нет — трам‑тарарам!

Но, видно, все‑таки уснул, потому что рывком сел на кровати, не понимая, что происходит. Сердце стучало сухо, зычно, на всю каюту.

Нет, это не сердце, это в дверь.

—Комиссар! (Тух‑тух‑тух) Комиссар! (Тух‑тух‑тух‑тух) Откройте! Скорее!

Чей это голос? Никак Фандорина.

—Кто это? Что вам нужно?— крикнул Гош, прижимая ладонь к левой стороне груди.—Вы что, спятили?

—Открывайте, черт бы вас побрал!

Ого! Ишь как дипломат заговорил.

Видно, стряслось что‑то нешуточное.

—Сейчас!

Гош стыдливо сдернул с головы колпак с кисточкой (старушка Бланш вязала), накинул халат, влез в шлепанцы.

Выглянул в приоткрытую дверь — и вправду Фандорин. В сюртуке, при галстуке, в руке трость с костяным набалдашником. Глаза так и горят.

—Что?— настороженно спросил Гош, уже зная, что услышит от ночного посетителя какую‑нибудь пакость.

Дипломат заговорил в несвойственной ему манере — отрывисто, быстро и без заикания:

—Одевайтесь. Возьмите оружие. Нужно арестовать капитана Ренье. Срочно. Он ведет пароход на скалы.

Гош помотал головой — приснится же такая дребедень.

—Вы что, мсье русский, гашишу накурились?

—Я здесь не один,— ответил Фандорин. Комиссар высунулся в коридор и увидел, что рядом топчутся еще двое. Один — полоумный баронет. А второй кто? Главный штурман, вот кто. Как бишь его… Фоке.

—Соображайте быстрей,— сыпал рублеными фразами дипломат.— Времени мало. Я читал в каюте. Стук. Сэр Реджинальд. В час ночи замерил местонахождение. Секстантом. Не тот курс. Должны обходить остров Манар слева. Обходим справа. Разбудил штурмана. Фоке, говорите.

Штурман шагнул вперед. Вид у него был здорово напуганный.

—Там мели, мсье,— заговорил он на ломаном французском.— И скалы.

«Левиафан» очень тяжелый. Шестнадцать тысяч тонн, мсье! Если на мель, ломаться пополам, как французский хлеб. Как багет, вы понимаете? Еще полчаса плыть этот курс, и все, обратно повернуть уже невозможно!

Хорошенькая новость. Еще и в морском деле старина Гюстав должен разбираться! Какой‑то остров Манар на его голову!

—А почему вы сами не скажете капитану, что он… ну это, плывет не тем курсом?

Штурман оглянулся на русского.

—Мсье Фандорин говорит нельзя.

—Ренье явно пошел ва‑банк,— снова стал забивать гвозди дипломат. Он способен на что угодно. Прикажет — штурмана посадят под арест. За пререкания. Может даже применить оружие. Он капитан. Его слово на корабле закон. Кроме нас троих никто не знает, что происходит. Нужен представитель власти. Это вы, комиссар. Идемте наверх!

—Погодите, погодите!— Гош схватился за лоб.— Вы мне совсем заморочили голову. Ренье что, сошел с ума?

—Нет. Но он намерен погубить корабль. И всех, кто находится на борту.

—Зачем? Чего ради?

Нет, наяву такое происходить не могло. Сон, кошмарный сон.

Фандорин, видно, понял, что так просто Гоша с места не стронешь и заговорил пространнее, яснее.

—У меня есть только одно предположение. Чудовищное. Ренье хочет погубить пароход и плывущих на нем людей, чтобы замести следы преступления, спрятать концы в воду. В буквальном смысле в воду. Трудно поверить, что кто‑то с такой легкостью готов оборвать тысячу жизней? А вы вспомните рю де Гренель, вспомните Свитчайдда, и вам станет ясно, что в охоте за брахмапурским сокровищем человеческие жизни стоят недорого.

Гош сглотнул.

—В охоте за сокровищем?

—Да.— Фандорин старался одерживаться.— Ренье — сын раджи Багдассара. Я догадывался, но уверен не был. Теперь же сомнений не остается.

—То есть как сын? Чушь! Раджа был индус, а Ренье — чистокровный француз.

—Вы заметили, что он не ест ни говядины, ни свинины? Знаете почему? Привычка с детства. В Индии корова считается священным животным, а свинину не едят мусульмане. Раджа был индийцем, но приверженцем ислама.

—Мало ли,— пожал плечами Гош.— Ренье говорил, у него диета.

—А смуглое лицо?

—Загорел в южных морях.

—Последние два года Ренье плавал на линиях Лондон — Нью‑Йорк и Лондон — Стокгольм. Спросите у мсье Фокса. Нет, Гош, Ренье наполовину индиец. Жена раджи Багдассара была француженкой, сын во время сипайского мятежа воспитывался в Европе. Скорее всего, во Франции, на родине матери.

Вам случалось бывать у Ренье в каюте?

—Да, он приглашал меня, как и других.

—Видели фотографию на столе? «Семь футов под килем. Франсуаза Б.»?

—Ну, видел. Это его мать.

—Если мать, то почему «Б.», почему не «Р.»? Ведь у сына и матери фамилия должна быть одинаковая.

—Может, она снова вышла замуж.

—Возможно. Я не успел это проверить. Но что если «Франсуаза Б.» означает «Франсуаза Багдассар»? На европейский манер, ведь фамилий у индийских раджей не бывает.

—Откуда тогда взялась фамилия Ренье?

—Не знаю. Предположим, при натурализации он взял девичью фамилию матери.

—Домыслы,— отрезал Гош.— Ни одного твердого факта. Сплошные «что если» да «предположим».

—Согласен. Но разве не подозрительно поведение Ренье во время убийства Свитчайлда? Помните, как лейтенант вызвался сбегать за шалью для мадам Клебер? И еще попросил профессора без него не начинать. Я полагаю, что за несколько минут отсутствия Ренье успел поджечь урну и заскочить к себе в каюту за скальпелем.

—А с чего вы взяли, что скальпель был именно у него?

—Я говорил вам, что узелок негра исчез из шлюпки после обыска. Кто руководил обыском? Ренье!

Гош скептически покачал головой. Пароход качнуло так, что он больно стукнулся плечом о дверной косяк. Настроение от этого лучше не стало.

—Помните, с чего начал тогда Свитчайдд?— продолжил Фандорин, выдернул из кармана часы, и темп его речи ускорился.— Он сказал: «У меня все сложилось — и с платком, и с сыном. Порыться в списках Эколь Маритим, и отыщется». То есть он не только разгадал тайну платка, но и узнал что‑то важное про сына раджи. Например, что тот учился в марсельской Эколь Маритим, Мореходной школе. Которую, кстати, заканчивал и наш Ренье. Индолог говорил про телеграмму, посланную знакомому во французское министерство внутренних дел. Возможно, Свитчайлд хотел выяснить судьбу мальчика. И, видимо, кое‑что выяснил, однако вряд ли догадался, что Ренье и есть наследник Багдассара, иначе профессор вел бы себя осторожней.

—А что он разнюхал про платок?— с жадным интересом спросил Гош.

—Мне кажется, я могу ответить на этот вопрос. Но не сейчас, после. Время уходит!

—Значит, по‑вашему, Ренье сам организовал небольшой пожарчик и, воспользовавшись паникой, заткнул профессору рот?— задумчиво произнес Гош.

—Да, черт подери, да! Шевелите же мозгами! Улик мало, я знаю, но еще двадцать минут, и «Левиафан» войдет в пролив!

Однако комиссар все еще колебался.

—Арест капитана в открытом море — это бунт. Почему вы приняли на веру сообщение этого господина?— он мотнул подбородком в сторону психованного баронета.— Ведь он вечно несет всякую чушь.

Рыжий англичанин презрительно усмехнулся и посмотрел на Гоша, словно тот был какой‑нибудь мокрицей или блохой. Ответом не удостоил.

—Потому что Ренье давно у меня на подозрении,— скороговоркой произнес русский.— И потому что история с капитаном Клиффом показалась мне странной. Зачем лейтенанту понадобилось так долго вести телеграфные переговоры с пароходством? Получается, что в Лондоне ничего не знали о несчастье, произошедшем с дочерью Клиффа? Кто же тогда прислал телеграмму в Бомбей? Дирекция пансиона? Вряд ли она так подробно осведомлена о маршруте «Левиафана». А не послал ли депешу сам Ренье? В моем путеводителе написано, что в Бомбее не меньше дюжины телеграфных пунктов. Отправить телеграмму с одного на другой в пределах города — это же так просто.

—И за каким лешим ему понадобилось посылать такую телеграмму?

—Чтобы завладеть кораблем. Он знал, что после подобного известия Клифф не сможет продолжать плавание. Спросите лучше, зачем Ренье пошел на такой риск? Не из глупого же честолюбия — чтоб недельку покомандовать пароходом, а там будь что будет? Версия одна: чтобы отправить «Левиафан» на дно, вместе с пассажирами и командой. Следствие подобралось к нему слишком близко, круг сжимается. Он не может не понимать, что полиция так и будет сидеть на хвосте у всех подозреваемых. А тут катастрофа на море, все погибли, шито‑крыто. Можно спокойно отправляться за ларцом с камнями.

—Но он погибнет вместе с нами!

—Нет, не погибнет. Мы только что проверили — капитанский катер готов к спуску на воду. Это маленькое, но крепкое суденышко, которому и шторм нипочем. Там припасены и вода, и корзина с провизией, и, что особенно трогает, даже саквояж с вещами. Скорее всего, Ренье собирается покинуть корабль сразу после входа в узкий пролив, откуда «Левиафану» уже не выбраться. Пароход не сможет развернуться, и даже при остановленной машине течение все равно отнесет его на скалы. Кто‑то, может, и спасется, благо берег недалеко, а все пропавшие будут сочтены погибшими.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 >>