Стр. <<<  <<  18 19 20 >>  >>>   | Скачать

Левиафан - cтраница №19


—Вы опять угадали, к‑комиссар. Бежать с парохода невозможно, да и некуда. Считая свое положение безвыходным и предвидя впереди лишь новые унижения, мой подзащитный (если уж вам угодно так его называть) наверняка хотел з‑запереться у себя в каюте и покончить с собой по самурайскому обряду. Не правда ли, мсье Аоно?— впервые обратился Фандорин напрямую к японцу.

Тот не ответил, однако опустил голову.

—Вас ждало бы разочарование,— мягко сказал ему дипломат.— Вы, должно быть, прослушали: ваш ритуальный к‑кинжал был изъят полицией во время обыска.

—А‑а, вы про это, как его, хиракира, харикари,— ухмыльнулся в усы Гош.— Ерунда, не верю, чтобы человек мог сам себе вспороть брюхо. Сказки. Если уж приспичило на тот свет, лучше расколотить башку об стенку. Но я и здесь не стану с вами препираться. У меня есть улика, против которой не попрешь — отсутствие среди его инструментов скальпеля. Что вы на это скажете? Что настоящий преступник заранее стащил у вашего подзащитного скальпель, собираясь совершить убийство и свалить ответственность на Аоно? Не вытанцовывается! Откуда убийце было знать, что профессор вздумает делиться с нами своим открытием именно за обедом? Да Свитчайлд и сам только‑только сообразил, в чем фокус с платком. Помните, каким встрепанным он вбежал в салон?

—Ну, отсутствие скальпеля мне объяснить п‑проще простого. Причем это уже не из области предположений, а п‑прямой факт. Вы помните, как после Порт‑Саида из кают вдруг загадочным образом стали исчезать вещи? Потом это т‑таинственное поветрие прекратилось так же внезапно, как началось. И знаете когда? После смерти нашего чернокожего б‑безбилетника. Я долго размышлял, почему и каким образом он оказался на «Левиафане», и вот моя версия. Этот негр, вероятнее всего, был вывезен из глубин Африки арабскими работорговцами, причем в Порт‑Саид его привезли водным путем. Почему я так д‑думаю? Потому что сбежав от своих хозяев, негр забрался не куда‑нибудь, а на корабль. Видимо, он верил, что раз к‑корабль увез его из дома, значит, может и доставить обратно.

—Какое это имеет отношение к нашему делу?— не выдержал Гош.— Ваш негр погиб еще 5 апреля, а Свитчайлда убили вчера! Да и вообще ну вас к черту с вашими сказками! Джексон, уводите арестованного!

Он решительно двинулся к выходу, но дипломат вдруг крепко взял комиссара за локоть и с отвратительной вежливостью сказал:

—Дорогой мсье Гош, я хотел бы д‑довести свою аргументацию до конца. Потерпите еще чуть‑чуть, осталось недолго.

Гош хотел высвободиться, но пальцы у молокососа оказались стальными.

Дернувшись раз, другой, сыщик решил не выставляться в смешном виде и обернулся к Фандорину.

—Хорошо, еще пять минут,— процедил Гош, с ненавистью глядя в безмятежные голубые глаза наглеца.

—Б‑благодарю. Чтобы разрушить вашу последнюю улику, пяти минут вполне хватит… Я знал, что у беглеца на пароходе где‑то должно быть логово. В отличие от вас, капитан, я начал не с трюмов и угольных ям, а с верхней п‑палубы. Ведь «черного человека» видели только пассажиры первого класса. Резонно было предположить, что он прячется где‑то здесь. И в самом деле, в третьей от носа шлюпке по правому б‑борту я нашел то, что искал: Объедки и узелок с вещами. Там было несколько цветных тряпок, нитка бисера и всякие блестящие п‑предметы — зеркальце, секстант, пенсне и, среди прочего, большой скальпель.

—Почему я должен вам верить?— взревел Гош. Дело прямо на глазах рассыпалось в труху.

—Потому что я лицо незаинтересованное и г‑готов подтвердить свои показания под присягой. Вы позволите продолжать?— Русский улыбнулся своей тошнотворной улыбочкой.— Спасибо. Очевидно, бедный негр отличался хозяйственностью и собирался вернуться домой не с пустыми руками.

—Стоп‑стоп!— нахмурился Ренье.— Однако почему, мсье Фандорин, вы не сообщили о своей находке нам с капитаном? Какое вы имели право ее утаить?

—Я ее не утаивал. Узелок я оставил на т‑том же месте. А когда наведался к шлюпке через несколько часов, уже п‑после окончания поисков, узелка там не обнаружил. Я был уверен, что его нашли ваши матросы. Теперь же получается, что вас опередил убийца профессора. Все трофеи негра, включая и скальпель господина Аоно, достались ему. Вероятно, п‑преступник предвидел возможность… крайних мер и на всякий случай, носил скальпель при себе — чтобы увести следствие по ложному пути. Скажите, мсье Аоно, у вас выкрали скальпель?

Японец помедлил и неохотно кивнул.

—А не говорили вы об этом, потому что у офицера императорской армии с‑скальпеля быть никак не могло, верно?

—Секстант был мой!— объявил рыжий баронет.— Я думал, что… Впрочем, неважно. А его, оказывается, украл тот дикарь. Господа, если кому‑нибудь проломят голову моим секстантом, учтите — я тут не при чем.

Это был полный крах. Гош растерянно покосился на Джексона.

—Очень жаль, комиссар, но ви должен продолжать свое плавание, сказал инспектор по‑французски и сочувственно скривил тонкие губы.— My apologies, Mr. Ao№. If you just stretch your hands… Thank you[22].

Жалобно звякнули наручники.

В наступившей тишине звонко раздался испуганный голос Ренаты Клебер:

—Позвольте, господа, но кто же тогда убийца?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Бомбей — Полкский пролив Гинтаро Аоно

4‑го месяца 18‑го дня В виду южной оконечности Индийского полуострова

Третий день как покинули Бомбей, а я все это время не раскрывал свой дневник. Такое происходит со мной впервые, ведь я взял себе за твердое правило писать каждый день. Но перерыв я устроил намеренно. Нужно было разобраться в нахлынувших на меня чувствах и мыслях.

Лучше всего суть произошедшего во мне переворота передает хайку, родившееся в тот момент, когда полицейский инспектор снял с меня железные кандалы.

Одинок полет

Светлячка в ночи.

Но в небе — звезды.

Я сразу понял: это очень хорошее стихотворение, лучшее из всех, которые я когда‑либо написал, но смысл его неочевиден и требует разъяснений. Три дня я размышлял, прислушивался к себе и, кажется, наконец разобрался.

Со мной произошло то великое чудо, о котором мечтает всякий человек — я испытал сатори или, как называли это блаженное состояние древние греки, катарсис. Сколько раз говорил мне Наставник, что сатори приходит, если уж приходит, само, без понуканий и предупреждений! Человек может быть праведником и мудрецом, просиживать в позе дзадзэн по многу часов в день, прочесть горы священных текстов, но так и умрет непросветленным, а какому‑нибудь бездельнику, глупо и бессмысленно бредущему по жизни, оно вдруг явится во всем своем величественном сиянии и разом переменит все его никчемное существование! Я и есть тот самый бездельник. Мне повезло. В 27 лет я родился заново.

Озарение и очищение пришло ко мне не в момент духовной и физической концентрации, а в ту минуту, когда я был раздавлен, жалок и ничтожен, когда от меня осталась одна оболочка, как от лопнувшего воздушного шарика. Но лязгнуло глупое железо, инструмент моего преображения, и я вдруг с невыразимой остротой ощутил, что я — это не я, а… Нет, не так. Что я это не только я, но и бесчисленное множество других жизней. Что я — не какой‑то там Гинтаро Аоно, третий сын старшего советника его светлости князя Симадзу, а малая, но от того не менее драгоценная частица Единого. Я есть во всем сущем, и все сущее есть во мне. Сколько раз я слышал эти слова, а понял, нет, прочувствовал их только 15 числа 4 месяца 11 года Мэйдзи, в городе Бомбее, на борту огромного европейского парохода. Поистине причудлива воля Всевышнего.

В чем же смысл интуитивно возникшего во мне трехстишья? Человек одинокий светлячок в бескрайнем мраке ночи. Свет его так слаб, что освещает лишь крошечный кусочек пространства, а вокруг лишь холод, тьма и страх. Но если отвести испуганный взгляд от находящейся внизу темной земли и посмотреть ввысь (всего‑то и надо — повернуть голову!), то увидишь, что небо покрыто звездами. Они сияют ровным, ярким и вечным светом. Ты во тьме не один. Звезды — твои друзья, они помогут и не бросят в беде. А чуть позже ты понимаешь другое, не менее важное: светлячок — тоже звезда, такая же, как все остальные. Те, что в небе, тоже видят твой свет, и он помогает им вынести холод и мрак Вселенной.

Наверное, жизнь моя не изменится. Я буду такой же, как прежде,— и суетный, и вздорный, и подверженный страстям. Но в глубине моей души теперь всегда будет жить достоверное знание. Оно спасет и поддержит меня в трудную минуту. Я больше не мелкая лужа, которую может расплескать по земле сильный порыв ветра. Я — океан, и буря, прокатившись всесокрушающим цунами по моей поверхности, не затронет сокровенных моих глубин.

Когда я, наконец, все это понял и мой дух преисполнился радостью, я вспомнил о том, что величайшая из добродетелей — благодарность. Первая из звезд, чье сияние я разглядел в кромешной тьме,— это Фандорин‑сан. Именно благодаря ему мне стало ясно, что я, Гинтаро Аоно, не безразличен Миру, что Великое Извне не бросит меня в беде.

Но как объяснить человеку другой культуры, что он навеки мой ондзин?

Такого слова в европейских языках нет. Сегодня я, набравшись смелости, заговорил с ним об этом, но, кажется, ничего путного из беседы не вышло.

Я поджидал Фандорина‑сан на шлюпочной палубе, зная, что он придет туда со своими гирями ровно в восемь.

Когда он появился, затянутый в свое полосатое трико (надо будет сказать ему, что для физических упражнений лучше подходит не обтягивающая, а просторная одежда), я подошел и низко поклонился. «Что это с вами, мсье Аоно?— удивленно спросил он.— Почему вы согнулись и не разгибаетесь?» Разговаривать в такой поэе было невозможно, и потому я выпрямился, хотя, в подобной ситуации, конечно, следовало бы задержать поклон подольше. «Это я выражаю вам свою бесконечную благодарность»,— сказал я, очень волнуясь.

«Да бросьте вы»,— небрежно махнул он рукой. Этот жест мне очень понравился — тем самым Фандорин‑сан хотел преуменьшить размер оказанного мне благодеяния и избавить своего должника от чрезмерного чувства благодарности. На его месте так же поступил бы любой японец благородного воспитания. Но эффект был обратным — мой дух преисполнился еще большей благодарности. Я сказал, что отныне в неоплатном долгу перед ним. «Ну уж и неоплатном,— пожал плечами он.— Просто хотелось осадить этого самодовольного индюка». (Индюк — это такая уродливая американская птица со смешной походкой, преисполненной сознания собственной важности; в переносном смысле — чванливый и глупый человек). Я вновь оценил деликатность собеседника, но мне обязательно нужно было втолковать ему, как многим я ему обязан. «Спасибо за то, что спасли мою никчемную жизнь,— снова поклонился я.— Втройне спасибо за то, что спасли мою честь. И бесконечное количество спасибо за то, что открыли мой третий глаз, которым я вижу то, чего не видел прежде». Фандорин‑сан посмотрел (как мне показалось, с некоторым опасением) на мой лоб, словно ожидал, что там сейчас раскроется и подмигнет ему еще один глаз.

Я сказал, что он — мой ондзин, что моя жизнь теперь принадлежит ему, чем, по‑моему, напугал его еще больше. «О, как я мечтаю о том, что вы окажетесь в смертельной опасности, а я спасу вас — как вы спасли меня!» воскликнул я. Он перекрестился и сказал: «Не хотелось бы. Если вас не затруднит, мечтайте, пожалуйста, о чем‑нибудь другом».

Разговор никак не получался. В отчаянии я вскричал: «Знайте, что я сделаю для вас все, что угодно!» И уточнил свою клятву, чтобы впоследствии не возникло недоразумений: «Если это будет не во вред его величеству, моей стране и чести моей семьи».

Мои слова вызвали у Фандорина‑сан странную реакцию. Он засмеялся!

Нет, я, наверное, никогда не пойму красноволосых. «Ну хорошо,— сказал он, пожимая мне руку.— Если вы так настаиваете, то извольте. Из Калькутты мы, верно, поплывем в Японию вместе. Можете вернуть мне долг уроками японского языка».

Увы, этот человек не принимает меня всерьез. Я хотел бы с ним подружиться, но гораздо больше, чем я, Фандорина‑сан интересует главный штурман Фокc, человек ограниченный и неумный. Мой благодетель проводит немало времени в компании этого болтуна, внимательно выслушивает его похвальбу о морских приключениях и любовных похождениях, даже ходит с Фоксом на вахту! Честно говоря, меня это задевает. Сегодня я был свидетелем того, как Фоке расписывал свой роман с «японской аристократкой» из Нагасаки. И про маленькую грудь рассказал, и про алые губы, и про все остальные особенности этой «миниатюрной куколки». Должно быть, какая‑нибудь дешевая шлюха из матросского квартала. Девушка из приличной семьи с варваром и словом не перемолвится! Обиднее всего то, что Фандорин‑сан слушал этот бред с явным интересом. Я уже хотел вмешаться, но тут подошел капитан Ренье и отослал Фокса по какому‑то делу.

Ах да! Я же не написал про важное событие, произошедшее в жизни корабля! Все‑таки светлячку слепит глаза его маленькое сияние, мешает видеть окружающее в истинной пропорции.

А между тем накануне отплытия из Бомбея произошла настоящая трагедия, рядом с которой мои переживания кажутся незначительными.

В половине девятого утра, когда пароход уже поднимал якорь и готовился отдать швартовые, капитану Клиффу доставили с берега телеграмму.

Я стоял на палубе и смотрел на Бомбей, город, сыгравший в моей судьбе такую важную роль. Хотел, чтобы этот пейзаж навсегда запечатлелся в моем сердце.

Вот почему я оказался свидетелем случившегося.

Капитан прочел депешу, и лицо его вдруг разительным образом переменилось. Никогда еще я не видел ничего подобного! Словно актер театра Но скинул маску Грозного Воителя и нацепил маску Безумной Скорби.

Обветренное, грубое лицо морского волка задрожало.

Капитан издал не то стон, не то рыдание и заметался по палубе. «Oh God!— хрипло крикнул он.— My poor girl!»[23] И бросился с мостика вниз — как выяснилось потом, к себе в каюту.

Приготовления к отплытию прекратились. Завтрак начался как обычно, но лейтенант Ренье задерживался. Все только и говорили, что о странном поведении капитана, гадали — что же такое могло быть в телеграмме. Первый помощник заглянул в салон, когда трапеза подходила к концу. Вид у Ренье‑сан был расстроенный. Оказывается, единственная дочь Клиффа‑сан (я уже писал, что капитан души в ней не чает) сильно обгорела во время пожара, случившегося в ее пансионе. Врачи опасаются за ее жизнь. Лейтенант сказал, что мистер Клифф не в себе. Он решил немедленно покинуть «Левиафан» и первым же пакетботом возвращаться в Англию. Твердит, что должен быть рядом со своей доченькой. Лейтенант все повторял: «Что же теперь будет? Какой злосчастный рейс!» Мы утешали его как могли.

Признаться, я отнесся к решению капитана с осуждением. Его горе мне понятно, но человек, которому доверено дело, не имеет права руководствоваться личными чувствами. Особенно если он — капитан и ведет корабль. Что же будет с обществом, если император или президент или премьер‑министр поставят личное выше долга? Будет хаос, а смысл и долг власти — бороться с хаосом и поддерживать гармонию.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 >>