Стр. <<<  <<  13 14 15 >>  >>>   | Скачать

Левиафан - cтраница №14


Тут мистер Фандорин с несколько смущенным видом объявил, что у него комплект. Все кроме миссис Труффо ужасно обрадовались и хотели разбежаться, но она так упрашивала сыграть еще одну партию, что пришлось остаться. Снова пошло:

«Thirty nine — pig and swine! Twenty seven — Im in heaven! [13] и прочая подобная ерунда.

Однако теперь слово взял мистер Фандорин и в свойственной ему мягкой, чуть насмешливой манере тоже рассказал сказку, арабскую, которую он вычитал в некоей старой книге. Привожу Вам эту притчу как запомнил.

Однажды три магрибских купца отправились вглубь Большой Пустыни, ибо стало им известно, что далеко‑далеко среди песков, куда не забредают караваны, есть Великое Сокровище, равного которому не видывали смертные.

Купцы шли сорок дней, страдая от зноя и усталости, и осталось у них всего по одному верблюду — остальные пали. И вдруг видят впереди большую гору.

Приблизились и не верят своим глазам: вся гора сплошь состоит из серебряных слитков. Купцы возблагодарили Аллаха, и один из них, набив мешки серебром, двинулся в обратный путь, остальные же сказали: «Мы пойдем дальше». И шли они еще сорок дней, и от солнца лица их стали черными, а глаза красными. И показалась впереди еще одна гора — золотая. Второй купец воскликнул: «Не зря вынесли мы столько страданий! Хвала Всевышнему!» Он набил мешки золотыми слитками и спросил своего товарища: «Что же ты стоишь?» Третий ответил: «Много ли золота увезешь на одном верблюде?» Второй говорит:

«Достаточно, чтобы стать самым богатым человеком в нашем городе». «Мне этого мало, сказал третий.— Я пойду дальше и найду гору из алмазов. А когда вернусь домой, я буду самый богатый человек на всей земле». И пошел он дальше, и путь его продолжался еще сорок дней. Его верблюд лег и больше не встал, но купец не остановился, потому что был упрям и верил в алмазную гору, а всякий знает, что одна пригоршня алмазов дороже, чем гора серебра или холм золота. И увидел третий купец впереди диковинную картину: стоит посреди пустыни, согнувшись в три погибели, человек, держит на плечах алмазный трон, а на троне восседает чудище с черной мордой и горящими глазами. «Как я рад тебе, о почтенный путешественник!— прохрипел согнутый.

—Познакомься, это демон алчности Мардуф, и теперь держать его на плечах будешь ты — пока не придет сменить тебя такой же корыстолюбец, как мы с тобой».

На этом месте рассказ прервался, потому что у мистера Фандорина снова образовался комплект, и второй банк тоже имениннице не достался.

Через пять секунд за столом осталась одна миссис Труффо — всех остальных как ветром сдуло.

Я все думаю про сказку мистера Фандорина. Она не так проста, как кажется.

Свитчайлд и есть третий купец. Когда я дослушал сказку, меня так и осенило! Да‑да, он опасный безумец. В его душе бушует неукротимая страсть уж мне ли не знать, что это такое. Недаром я с самого Адена скольжу за ним незримой тенью.

Я уже писал Вам, драгоценная Эмили, что провел время стоянки в порту с большой пользой. Вы, верно, подумали, что я имел в виду приобретение нового навигационного прибора взамен того, что был похищен. Да, у меня теперь другой секстант, и я опять регулярно проверяю курс корабля, но тут совсем другое. Просто боялся доверить свою тайну бумаге. Не ровен час кто‑нибудь прочтет — ведь я со всех сторон окружен врагами. Но ум мой изворотлив, и я придумал славную уловку: с сегодняшнего дня пишу молоком.

Чужой человек посмотрит — вроде бы чистый лист бумаги, ничего интересного, а моя догадливая Эмили нагреет листки на абажуре, строчки‑то и проступят!

Каково придумано, а?

Так вот, об Адене. Еще на пароходе, пока нас не пускали на берег, я обратил внимание на то, что Свитчайлд нервничает, и не просто нервничает, а как бы даже приплясывает на месте от волнения. Началось это вскоре после того, как Фандорин заявил, будто украденный платок лорда Литтлби — ключ к мифическим сокровищам Изумрудного Раджи. Профессор ужасно возбудился, бормотал что‑то под нос и все повторял: «Ах, скорей бы на берег».

Спрашивается, зачем?

Это я и решил выяснить.

Надвинув на самые глаза черную широкополую шляпу, я двинулся следом за Свитчайлдом. Поначалу все шло просто замечательно — он ни разу не оглянулся, и я беспрепятственно следовал за ним до самой площади, что расположена за домиком таможни. Но здесь меня ждал неприятный сюрприз:

Свитчайлд кликнул туземного извозчика и укатил в неизвестном направлении.

Коляска ехала довольно медленно, но не мог же я за ней бежать — это было бы мне не к лицу. Конечно, на площади были и другие повозки, я легко мог бы сесть в любую из них, но Вам, Эмили, известно мое непреодолимое отвращение к открытым экипажам. Они — изобретение дьявола. Ездят в них одни безрассудные сорвиголовы. Среди них находятся и такие — я не раз видел это собственными глазами,— кто даже усаживает с собой жен и своих невинных детей. Долго ли до беды? Особенно опасны двуколки, столь популярные у нас в Британии. Кто‑то мне рассказывал (сейчас не припомню кто), как один молодой человек, из очень приличной семьи и с положением в обществе, опрометчиво повез кататься в такой вот двуколке свою юную жену, которая к тому же была на восьмом месяце беременности. Разумеется, кончилось плохо: бездельник не справился с лошадьми, они понесли, и коляска перевернулась. Молодому человеку ничего, а у жены начались преждевременные роды. Не удалось спасти ни ее, ни ребенка. А все от чего? От недомыслия. Шли бы себе пешком. Или, скажем, катались бы на лодке. На худой конец, на поезде можно прокатиться, в отдельном купе. В Венеции вот на гондолах катаются. Мы с Вами там были, помните? Помните, как вода лизала ступеньки гостиницы?

Трудно стало сосредоточиться, все время отвлекаюсь. Итак, Свитчайлд уехал на извозчике, а я остался возле таможни. Думаете, я растерялся?

Ничуть не бывало. Мне сразу пришла в голову одна штука, так что я почти сразу же успокоился. Дожидаясь Свитчайлда, я зашел в лавку для моряков и купил новый секстант, еще лучше прежнего, и отличный мореходный справочник с астрономическими формулами. Теперь я могу расчислять местоположение парохода гораздо быстрее и точнее, так что голыми руками меня не возьмешь.

Ждал шесть часов тридцать восемь минут. Сидел на скамье, смотрел на море. Думал о Вас.

Когда вернулся Свитчайлд, я сделал вид, что дремлю. Он прошмыгнул мимо, уверенный, что я его не видел.

Едва он скрылся за углом таможни, я ринулся к его извозчику. За шесть пенсов этот бенгалец рассказал мне, куда ездил наш дорогой профессор.

Признайте, милая Эмили, что я проявил в этой истории немалую ловкость.

Полученные сведения еще более укрепили меня в первоначальных подозрениях. Свитчайлд приказал везти его из порта прямиком на телеграф.

Пробыл там с полчаса, а потом возвращался к зданию почтамта четыре раза.

Извозчик сказал: «Сагиб сильно‑сильно переживай. Бегай взад‑вперед. То говори — вези базар, то стек по спина — вези назад, почта давай‑давай». В общем, ясно, что Свитчайлд сначала отправил кому‑то депешу, а потом с нетерпением ждал ответа. По словам бенгальца, в последний раз он вышел из почтамта «сама не своя, бумажка махай» и велел везти его обратно на корабль. Стало быть, ответ получен.

Не знаю, что там, но совершенно очевидно, что у профессора, или кто он там на самом деле, есть сообщники.

Это было третьего дня. С тех пор Свитчайлда словно подменили. Как я уже писал, он все время говорит только о драгоценных камнях, а иногда вдруг сядет где‑нибудь на палубе и все рисует — то на манжете, а то и на носовом платке.

Вечером в гранд‑салоне состоялся бал. Я уже описывал Вам этот величественный зал, словно перенесенный из Версаля или Букингемского дворца. Всюду позолота, стены сплошь в зеркалах, хрустальные электрические люстры мелодично позвякивают в такт легкой качке. Оркестр (кстати говоря, вполне приличный) играл в основном венские вальсы, а я, как Вам известно, нахожу этот танец неприличным, поэтому стоял в углу и поглядывал на Свитчайлда. Тот веселился вовсю, приглашал то одну даму, то другую, скакал козлом, безбожно наступал им на ноги, но ничуть по этому поводу не расстраивался. Я немного отвлекся, вспоминая, как, бывало, танцевали и мы, как грациозно лежала на моем плече Ваша затянутая в белую перчатку рука.

Внезапно я увидел, как Свитчайлд споткнулся, чуть не уронил свою партнершу и, даже не извинившись, быстрым шагом, почти бегом бросился к столам с закусками. Его дама растерянно застыла посреди зала, да и мне столь неукротимый приступ голода показался странным.

Однако Свитчайлд даже не взглянул на блюда с пирожными, сырами и фруктами. Он выхватил из серебряной салфетницы бумажную салфетку и, скрючившись, принялся что‑то яростно на ней калякать. Совсем распоясался, не считает нужным конспирироваться даже среди толпы! Сгорая от любопытства я двинулся небрежной походкой в его сторону. Но Свитчайлд уже распрямился и сложил салфетку вчетверо —видимо, собирался спрятать ее в карман. Увы, я не успел заглянуть ему через плечо. В сердцах я топнул ногой и хотел было повернуть обратно, но увидел, что к столу приближается мистер Фандорин с двумя бокалами шампанского. Один он протянул Свитчайлду, второй оставил себе. Я услышал, как русский сказал: «Ах, милый профессор, все таки вы ужасно рассеяны! Вы только что сунули в карман грязную салфетку». Свитчайлд смутился, вынул салфетку, скомкал ее и кинул под стол. Я немедленно присоединился к ним и нарочно завел разговор о моде, зная, что индолог вскоре заскучает и уйдет. Так и вышло.

Едва он, извинившись, оставил нас вдвоем, как мистер Фандорин заговорщицким тоном прошептал: «Ну, сэр Реджинальд, кто из нас полезет под стол?» И я понял, что поведение профессора подозрительно не только мне, но и дипломату. Между нами в секунду установилось полное взаимопонимание. «Да, это не вполне удобно»,—согласился я. Оглядевшись по сторонам, мистер Фандорин предложил: «Давайте по‑честному: один изобретет приличный предлог, а второй полезет». Я кивнул и задумался, но ничего подходящего в голову не приходило. «Эврика»,— шепнул мой сообщник и быстрым, почти незаметным движением расстегнул одну из моих золотых запонок. Она упала на пол, и дипломат носком туфли загнал ее под стол. «Сэр Реджинальд,— произнес он громко, чтобы слышали близстоящие.— По‑моему, вы уронили запонку».

Уговор есть уговор. Я опустился на корточки и заглянул под стол.

Салфетка лежала совеем близко, зато проклятая запонка укатилась к самой стене, а стол был довольно широк. Представьте эту картину: Ваш муж лезет на четвереньках под столом, причем повернут к залу не самым импозантным образом. На обратном пути произошел конфуз. Высунувшись из‑под стола, я увидел прямо перед собой двух молодых дам, оживленно беседовавших с мистером Фандориным. Увидев мою рыжую голову на уровне своих колен, дамы испуганно вскрикнули, а мой коварный сообщник невозмутимо произнес:

«Позвольте представить вам баронета Милфорд‑Стоукса». Дамы холодно взглянули на меня сверху вниз и ни слова не говоря удалились. Я вскочил, весь кипя яростью, и вскричал: «Сэр, вы нарочно остановили их, чтобы надо мной посмеяться!» Фандорин с невинным видом ответил: «Я и в самом деле остановил их намеренно, но вовсе не для того, чтобы над вами посмеяться, сэр. Просто мне пришло в голову, что своими широкими юбками они заслонят от зала ваш рискованный рейд. Однако где же ваш трофей?» Я развернул салфетку трясущимися от нетерпения руками, и мы увидели нечто странное. Воспроизвожу по памяти…

Что за геометрические фигуры? Что означает зигзаг? В каком смысле «palace» [14]? И почему три восклицательных знака?

Я украдкой посмотрел на Фандорина. Он потянул себя двумя пальцами за мочку и пробормотал что‑то невнятное. Полагаю, по‑русски.

«Что вы об этом думаете?» — спросил я. «Подождем,— с загадочным видом ответил дипломат.— Он близок к цели».

Кто близок? Свитчайлд? К какой цели? И хорошо ли, что он к ней близок?

Но я не успел задать все эти вопросы, потому что в зале все зашумели, зааплодировали и мсье Дрие, пассажирский помощник капитана, оглушительно крикнул в рупор: «Итак, мсье и медом, гран‑при нашей лотереи достается каюте номер восемнадцать!». До сей минуты я был так увлечен манипуляциями с загадочной салфеткой, что совсем не обращал внимания на происходящее в салоне. А там, оказывается, уже перестали танцевать и устроили тираж благотворительной лотереи «Спасем падших женщин» (я писал Вам в письме от 3 апреля об этой дурацкой затее). Мое отношение к благотворительности и падшим женщинам Вам хорошо известно, так что от комментариев воздержусь.

Торжественное объявление подействовало на моего собеседника странным образом — он страдальчески поморщился и вжал голову в плечи. В первый миг я удивился, но потом вспомнил, что мистер Фандорин занимает как раз 18‑ю каюту. Представьте себе, счастливый жребий выпал ему!

«Это становится невыносимым,— пробормотал избранник фортуны, заикаясь сильнее обычного.— Я, пожалуй, пойду прогуляюсь»,— и попятился было к дверям, но миссис Клебер звонко крикнула: «Это мсье Фандорин из нашего салона! Вон он, господа! В белом смокинге, с красной гвоздикой! Мсье Фандорин, куда же вы? Вы выиграли гран‑при!» Все обернулись к дипломату и захлопали пуще прежнего, а четверо стюардов уже вносили в зал главный приз: редкостной уродливости напольные часы, изображающие Биг‑Бен. Это было поистине устрашающее сооружение из резного дуба, высотой в полтора человеческих роста и весом никак не меньше четырех стоунов. Мне показалось, что в глазах мистера Фандорина мелькнуло нечто, похожее на ужас. Не могу его за это осуждать.

Дальнейший разговор стал невозможен, и я вернулся к себе, чтобы написать это письмо.

Я чувствую, что назревают грозные события, петля вокруг меня затягивается. Но не надейтесь, господа гонители, голыми руками меня не возьмешь!

Однако уже поздно, пора идти замерять координаты.

До свидания, милая, нежная, бесконечно обожаемая Эмили,

Горячо любящий Вас

Реджинальд Милфорд‑Стоукс

Рената Клебер

Рената подстерегла Барбоса (так она окрестила дедушку Гоша после того, как выяснилось, что он за птица) возле каюты. Судя по мятой физиономии и растрепанным сединам комиссар только что восстал ото сна видно, завалился в кровать сразу после обеда и продрых до вечера.

Ловко ухватив сыщика за рукав. Рената приподнялась на цыпочки и выпалила:

—А что я вам сейчас расскажу! Барбос испытующе взглянул на нее, скрестил на груди руки и нехорошим голосом сказал:

—С большим интересом послушаю. Давно собираюсь с вами потолковать, мадам.

От такого тона Рената несколько насторожилась, но решила — ерунда, просто у Барбоса несварение желудка или, может, видел во сне дохлую крысу.

—Я за вас сделала всю работу,— похвасталась Рената и оглянулась по сторонам — не подслушивает ли кто.— Пойдемте‑ка к вам в каюту, там нам никто не помешает.

Обиталище Барбоса содержалась в идеальном порядке: посреди стола красовалась знакомая черная папка, рядом ровная стопка бумаги и аккуратно очиненные карандаши. Рената с любопытством повертела головой туда‑сюда, заметила и щетку для обуви с банкой ваксы, и сохнущие на бечевке воротнички. Скуповат усач, сам и штиблеты чистит, и постирывает — это чтобы прислуге чаевых не платить.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 >>