Стр. <<<  <<  36 37 38 >>  >>>   | Скачать

Коронация, или последний из романов - cтраница №37


–Хотите взглянуть?

Фандорин достал из кармана свернутый платок, вынул бриллиант, и голубоватые грани засверкали радужными огоньками, притянув лучи утреннего солнца.

–Как много света,– задумчиво произнесла мадемуазель, чуть прищурившись от нестерпимого сияния.– Я знаю, что это за свет. За века камень загасил множество жизней, и все они теперь светятся там, внутри. Держу пари, что за последние дни, напитавшись новым кормом, «Орлов» засверкал еще ярче.

Она взглянула на меня – вернее, на мою макушку и сказала:

–Простите, Атанас, вчера я была слишком увлечена собой и даже не спросила, что с вами случилось. Откуда у вас на голове эта багровая шишка?

–Ах, вы ведь ничего не знаете!– спохватился я.– Поэтому и про Эйфелеву башню не поняли.

И я поведал ей про вчерашнее побоище на Ходынском поле, завершив свой рассказ словами:

–Линд не только безжалостен, но и сверхъестественно ловок. Тысячи людей погибли, а он вышел сухим из воды.

–Нет‑нет, здесь не только ловкость,– всплеснула рукой мадемуазель, и покрывало сползло с ее плеча.

Вероятно, со стороны наша троица выглядела престранно: Фандорин в белом галстуке, я в порванной куртке и дама, укутанная в шелковое покрывало – иного одеяния для Эмилии взять было негде.

–По‑моему, доктор Линд из тех людей, кто любит одним выстрелом убить двух зайцев,– продолжила мадемуазель.– Когда мы бежали тем ужасным подземным ходом, он по‑немецки сказал своим людям – уже после того, как вы крикнули ему про обмен: «У меня в Москве еще четыре дела: бриллиант, Фандорин, принц Симон и этот иуда Карр». Таким образом, я полагаю, Эраст, что ваше предположение относительно игры в ревность неверно. Линд и в самом деле оскорблен изменой своего любовника. А что до вчерашней катастрофы, то вероятнее всего, она преследовала и другую цель: поквитаться с московским генерал‑губернатором. Если бы Линд хотел просто скрыться, он бы выдумал что‑нибудь менее сложное и рискованное. Его ведь и самого могли растоптать в давке.

–Вы очень умная женщина, мадемуазель,– с серьезным видом сказал Эраст Петрович.– Так вы полагаете, что жизнь любителя крашеных гвоздик в опасности?

–Безусловно. Линд не из тех людей, кто отступает или прощает. Неудачи лишь разогреют кипящую в нем ненависть. Знаете, у меня создалось ощущение, что гомосексуализму эти люди придают какое‑то особенное, почти мистическое значение. Линдовы головорезы не просто боялись или уважали своего главаря. Мне показалось, что они в него влюблены – если здесь уместно это слово. Линд вроде султана в гареме, только вместо одалисок его окружают воры и убийцы. Думаю, насчет мистера Карра вы были правы – для Линда он вроде болонки или левретки, совмещение полезного с приятным. Я уверена, что доктор ему не спустит измены.

–Значит, Карра нужно выручать.– Фандорин положил на стол скомканную салфетку и поднялся.– Эмилия, мы отправим вас в Эрмитаж, и вы предупредите англичанина об опасности.

–Вы предлагаете мне явиться во дворец замотанной в эту тряпку?– негодующе воскликнула мадемуазель.– Ни за что! Лучше уж вернуться в погреб!

Эраст Петрович озадаченно потер подбородок.

–В самом деле. Я об этом не подумал. Зюкин, вы п‑понимаете что‑нибудь в дамских платьях, шляпках, туфлях и всём таком?

–Совсем немного,– признался я.

–А я и того меньше. Но делать нечего. Дадим Эмилии возможность совершить утренний т‑туалет, а сами тем временем наведаемся на Мясницкую, в магазины. Что‑нибудь купим. Эмилия, вы доверитесь нашему вкусу?

Мадемуазель прижала руку к груди:

–Вам, мои дохогие господа, я довехяю во всиом.

* * *

У Мясницких ворот мы остановились, в нерешительности оглядывая вывески магазинов готового платья.

–Как вам вон тот?– показал Фандорин на зеркальную витрину с надписью «Последние парижские моды».– Раз п‑парижские, то, верно, хорошие?

–Я слышал, как ее императорское высочество говорила, что в этом сезоне мода на всё лондонское. К тому же, не будем забывать, что мадемуазель Деклик не имеет и того, без чего приличные дамы не обходятся.

–В к‑каком смысле?– уставился на меня непонятливый Фандорин, и пришлось выразиться прямее:

–Нижнее белье, чулки, панталоны.

–Да‑да, действительно. Вот что, Зюкин, я вижу, что вы в т‑таких делах человек сведущий. Командуйте.

Первая трудность возникла в обувной лавке. Глядя на штабеля коробок, я вдруг сообразил, что совершенно не представляю, какой нам нужен размер. Но здесь кстати пришлась фандоринская наблюдательность. Он показал приказчику свою ладонь и велел:

–Вот столько плюс полтора дюйма. Думаю, будет в самый раз.

–А какой прикажете фасончик?– изогнулся приказчик.– Имеем прюнелевые башмачки на каблучке в три четверти – последний шик‑с. Или вот не угодно ли атласные баретки, туфли из набивного сатентюрк, кимринские юфтевые полусапожки, шоссюрки от «Альбен Пико»?

Мы переглянулись.

–Давайте те, которые последний шик, решился Фандорин и заплатил девятнадцать рублей пятьдесят копеек.

С сиреневой коробкой в руке мы двинулись дальше. Вид этого изящного картонного сооружения напомнил мне об ином вместилище, которого я не видел со вчерашнего вечера.

–А где шкатулка?– спросил я, внезапно забеспокоившись.– Не ровен час, влезут воры. Известно, сколько в Москве всякой швали.

–Не б‑беспокойтесь, Зюкин. Шкатулку я спрятал так, что и сыскной отдел полиции не отыщет,– успокоил он меня.

Платье и шляпку мы купили довольно легко, в магазине «Бо Брюммель. Товары из Лондона». Нам обоим пришлось по сердцу светло‑палевое платье из барежа‑шамбери с золотой нитью и накидкой‑сорти. Фандорин выложил за него сто тридцать пять рублей, и, ей‑богу, оно стоило этих денег. Шляпка из кружевного тюля с шотландским фаншоном (мой выбор) встала в четвертную. Эрасту Петровичу показались излишеством бумажные фиалки на тулье, а на мой взгляд они отлично шли к глазам Эмилии.

Тяжело пришлось в магазине дамского белья. Здесь мы задержались надолго, потому что не могли толком ответить ни на один вопрос продавщицы. Фандорин выглядел смущенным, я же и вовсе был готов под землю провалиться – особенно, когда бесстыжая девица стала допытываться про размер бюста.

Именно в этой лавке я подслушал разговор, от которого мое настроение решительно испортилось, так что я перестал участвовать в обсуждении покупок, всецело положившись на Эраста Петровича.

Разговаривали две дамы – вполголоса, но было отлично слышно.

–...А государь прослезился и говорит: «Это знак свыше, что мне не нужно царствовать. Я сложу с себя венец и уйду в монастырь, чтобы весь остаток моих дней молиться о душах погибших»,– говорила одна, полная и важная, но, судя по виду, не из самого большого света.– Мой Серж слышал это собственными ушами, потому что вчера состоял при его высочестве дежурным чиновником.

–Какое величие души!– восхитилась собеседница, дама помоложе и попроще, взиравшая на толстуху с почтением.– А что Симеон Александрович? Неужто правду говорят, что это именно он уговорил царя и царицу все‑таки отправиться на этот злосчастный бал?

Я потихоньку подобрался ближе, делая вид, что увлечен разглядыванием каких‑то кружевных штанишек с рюшами и оборочками.

–Сущая правда,– понизила голос первая.– Серж слышал, как его высочество сказал: «Эка важность! Быдло потоптало друг друга в давке за дармовщиной. Полно ребячиться, Ники, ступай царствовать».

Вряд ли у полной дамы хватило бы фантазии такое выдумать. Как это похоже на Симеона Александровича – повторить слово в слово фразу, некогда сказанную Александру Благословенному убийцей его венценосного отца!

–Ах, Филиппа Карловна, но зачем же было в такой вечер отправляться на бал к французскому посланнику!

Филиппа Карловна скорбно вздохнула, возвела очи горе.

–Что я могу вам ответить, Полинька? Лишь повторить слова Сержа: «Кого захочет наказать – лишит разума». Видите ли, граф Монтебелло специально для бала велел привезти из Франции сто тысяч роз. Если бал перенести, розы бы завяли. Поэтому их величества посетили раут, но в знак траура не стали танцевать. А по Москве среди простонародья уже слухи ходят, что царь со своей немкой отплясывали да радовались, что столько православных душ загубили. Ужасно, просто ужасно!

Господи, подумал я, какое непростительное легкомыслие. Из‑за каких‑то роз настроить против себя всю Россию! Трагедию на Ходынке еще можно было бы объяснить несчастным стечением обстоятельств, устроить показательный суд над организаторами гуляний – что угодно, только бы сохранить авторитет высочайшей власти. А теперь всеобщая ненависть обрушится не на московского генерал‑губернатора, а на царя с царицей. И все будут повторять: розы им дороже людей.

Мы шли по улице обратно, неся множество коробок и свертков. Не знаю, о чем размышлял Фандорин, не слышавший разговора двух покупательниц, но вид у него был сосредоточенный – вероятно, он выстраивал план дальнейших действий. Я сделал над собой усилие и тоже перестроился на практический лад: как разыскать беглого лорда Бэнвилла, а вместе с ним Михаила Георгиевича?

И вдруг остановился как вкопанный.

–А Фрейби?– вскричал я.

–Что Фрейби?

–Мы совсем про него забыли, а он тоже человек Линда, это очевидно! И доктор оставил его в Эрмитаже неспроста – чтобы иметь своего соглядатая. Ну конечно!– простонал я, переживая от запоздалости своего озарения.– Фрейби с самого начала вел себя странно. В первый же день он сказал, что в доме наверняка есть шпион. Нарочно уводил в сторону, чтоб на него не пало подозрение! И еще, я совсем забыл вам сказать. Когда я с лейтенантом Эндлунгом отправлялся выслеживать Бэнвилла и Карра, Фрейби сказал мне: «Сегодня смотрите лучше». Это еще тогда меня поразило – как будто он знал, на какое дело я отправляюсь!

–;Сегодня смотрите лучше;? Так и сказал?– удивился Фандорин.

–Да, при помощи своего словаря.

Разговор пришлось прервать, потому что мы уже подходили к дому.

Мадемуазель встретила нас всё в том же покрывале, однако причесанная, похорошевшая и благоухающая.

–О, подахки!– воскликнула она, с восторгом разглядывая нашу поклажу.– Ах, скохее, скохее!

И принялась прямо в прихожей развязывать ленты и тесемки.

Мы с Фандориным стояли в сторонке и волновались.

–Mon Dieu, quest que cest?– пробормотала Эмилия, извлекая из розовой обертки выбранные Эрастом Петровичем панталоны.– Quelle horreur! Pour qui me prenez vous!? (Господи, что это? Какой ужас! За кого вы меня принимаете!? (фр.))

На Фандорина было жалко смотреть. Он совсем сник, когда мадемуазель объявила, что розовый корсет с лиловой шнуровкой совершенно вульгарен, такие носят только кокотки, а по размеру превосходит ее скромные пропорции по меньшей мере втрое.

Я был возмущен. Этому человеку ничего нельзя поручить! Стоило мне на минуту отвлечься, и он всё испортил. Из всех его приобретений одобрение получили только шелковые чулки.

Но дальше меня ждал удар Достав из коробки чудесную шляпку с фиалками, которая мне так понравилась мадемуазель сначала удивленно подняла брови, а потом прыснула. Подбежала к зеркалу, повертела головой и так и этак.

–Un vrai epouvanteil! (Настоящее чучело! (фр.)) – таков был безжалостный приговор.

Замечательное платье из барежа‑шамбери и прюнелевые башмачки, последний парижский шик, получили не менее суровую оценку.

–Я вижу, господа, что в самых важных вещах доверять вам нельзя,– со вздохом заключила Эмили.– Ладно, только бы доехать до Эрмитажа, а там пepeоденусь.

Перед тем, как усадить мадемуазель в пролетку Эраст Петрович давал последние наставления:

–Расскажете, что мы с Зюкиным выручили вас из плена и продолжаем заниматься розысками Линда. Наш адрес не выдавайте. Про то, что «Орлов» и прочие драгоценности у нас, вам ничего не известно. Отдыхайте, набирайтесь сил. И вот еще что.– Он перешел на шепот , хотя извозчик все равно по‑французски понять не мог – Судя по всему, Фрейби – человек Линда. Приглядывайте за ним и будьте особенно осторожны. Но Карновичу об этом ни слова, а то полковник от рвения может всё испортить про Бэнвилла же непременно ему расскажите – пусть полиция подключится к розыскам, это осложнит Линду существование. Ну всё, до свиданья. Если будет что‑то срочное – телефонируйте. Номер вам известен...

И он пожал ей руку. Ах, перчатки, сообразил я. Мы совсем забыли купить для нее перчатки!

–До свидания, друзья мои.– Эмилия похлопала длинными ресницами, перевела взгляд с Фандорина на меня.– Я навеки ваша должница. Вы вызволили меня из этого кошмарного подвала, где я задыхалась от запаха ха гнилой картошки.– Ее серые глаза озорно блеснули.

–Это было очень романтично, совсем как в рыцарском романе. Правда, мне не доводилось слышать, чтобы рыцари, освобождая красавицу из заколдованного замка, прибегали к помощи дворницкого лома.

Она помахала нам рукой на прощанье, и коляска двинулась в сторону Мясницких ворот.

* * *

Мы долго смотрели вслед – пока пролетка не скрылась за поворотом. Я искоса взглянул на Фандорина. Вид у него был задумчивый и даже несколько растерянный. Это мне совсем не понравилось. Уж не проникся ли сей ловелас особенными чувствами к Эмилии?

–Что дальше?– с нарочитой сухостью спросил я.

Лицо Фандорина вдруг стало мрачным и решительным, но ответил он мне не сразу, а после весьма продолжительной паузы.

–Итак, Зюкин, женщины и обозы в безопасном месте. Мы снова на т‑тропе войны. Доктор Линд разгуливает на свободе, а это значит, что наша задача не выполнена.

–Важнее всего спасти его высочество,– напомнил я.– Я надеюсь, что чувство мести не заставит вас пренебречь судьбой Михаила Георгиевича.

Он смутился – это было видно. Значит, мое напоминание оказалось кстати.

–Да‑да, конечно. Но в любом случае нужно сначала д‑добраться до нашего неугомонного доктора. Как это сделать?

–Через Фрейби,– пожал плечами я.– Наверняка у батлера есть какая‑то связь с Линдом.

–Я вот всё думаю про мистера Фрейби.– Эраст Петрович поднялся по ступенькам и открыл дверь.– Что‑то здесь не складывается. Если он, действительно, человек Линда, то зачем бы ему предупреждать вас про шпиона? И зачем г‑говорить, чтобы вы смотрели за его господином в оба? Что‑то здесь не так. Не могли бы вы припомнить, какие именно слова он произнес?

–Очень хорошо запомнил. «Вы смотреть лучше сегодня». Каждое слово по очереди выуживал из лексикона.

–Хм. А как это было по‑английски? You... watch out today?

–Нет, как‑то по другому.– Я нахмурил лоб, роясь в памяти.– Что‑то такое на букву ;б;.