Стр. <<<  <<  35 36 37 >>  >>>   | Скачать

Коронация, или последний из романов - cтраница №36


–Не знаю. Нас разлучили сразу же, когда мы выбрались из‑подземного хода, и после этого держали врозь. Мальчик был без сознания, да и я находилась в полуобмороке – меня довольно сильно ударили по голове, когда я попробовала кричать.

–Да‑да,– встрепенулся Эраст Петрович.– Что вы пытались нам сообщить? Вы крикнули: «Линд здесь. Это...» И больше ни слова.

–Да, он зажал мне рот и еще ударил кулаком по лицу. Я узнала его, несмотря на маску!

–Узнали?!– воскликнули мы с Эрастом Петровичем в один голос.

Тут‑то мадемуазель, удивленно приподняв брови, и задала вопрос, так сконфузивший Фандорина:

–Как, вы не догадались, кто такой Линд? А я была уверена, что вы с вашим умом уже всё разгадали. Ах, теперь мне кажется, что это так просто! Воистину мы все были слепы.

Мы с Фандориным переглянулись, причем по его вороватому взгляду мне показалось, что он хочет проверить – не оказался ли я сообразительней его.

Увы. Хотя дорого бы за это отдал.

–О Господи, да это же Бэнвилл,– покачала головой она, все еще удивляясь нашей недогадливости.– Во всяком случае тот, кого мы знали как лорда Бэнвилла. Я узнала его по голосу – еще там, в склепе. Когда сверху крикнули: «Тревога! Бегите!» – Линд утратил всегдашнюю осторожность и воскликнул в полный голос: «Take the kid and the slut! Run! (Берите мальчишку и девку! Бежим! (англ ))» Это был Бэнвилл!

–Бэнвилл?– растерянно повторил Эраст Петрович.– Но как это возможно? Ведь он друг Георгия Александровича? Они давно знакомы!

–Не так уж давно,– поправил я, пытаясь собраться с мыслями.– С Бэнвиллом его высочество познакомился нынешней весной, в Ницце.

–Я этого не знал,– пролепетал Фандорин, словно оправдываясь.– В самом деле, как просто...– Он перешел на русский.– На всякого мудреца д‑довольно простоты. Но моя простота в данном случае совершенно непростительна. Ну конечно!

Он вскочил с кровати и принялся расхаживать, чуть ли не бегать по комнате, порывисто жестикулируя. Никогда еще я не видел его в такой ажитации. Слова слетали с его губ быстро, наскакивая одно на другое.

–Именно в Ницце доктор и приступил к осуществлению своего плана. Он наверняка нарочно туда п‑приехал, чтобы высмотреть подходящую жертву – ведь на Лазурный берег весной приезжает столько grands‑dues russes! (Русские великие князья (фр.)) И про майскую коронацию в Москве тоже было уже известно! Втереться в доверие к кому‑нибудь из членов императорской фамилии, стать другом семьи, добиться приглашения на т‑торжества, а остальное – вопрос технической подготовки!

–И вот еще что!– перебил я.– Ненависть к женщинам. Вы сами говорили, что Линд не терпит вокруг себя женщин! Теперь понятно почему. Выходит, Эндлунг был прав!

–Эндлунг?– убитым голосом переспросил Эраст Петрович и свирепо потер лоб, будто хотел протереть его насквозь, до самого мозга.– Да‑да, в самом деле. А я не придал его дурацкой теории никакого значения – из‑за того, что до нее додумался болван Эндлунг. Вот уж воистину: «Избрал немудрых дабы мудрых посрамить». Ах, Зюкин, снобизм – худший из г‑грехов... Бэнвилл! Это был Бэнвилл! И духи «Граф Эссекс»... Как ловко он обеспечил себе свободу действий, изобразив внезапный отъезд! И эта так кстати подвернувшаяся дуэль! А выстрел Глинскому прямо в сердце – узнаю дьявольскую меткость Линда! Отличный маскарад: эксцентричный британский гомосексуалист. Размах, ювелирный план, невероятная дерзость, безжалостность – это безусловно почерк Линда! А я снова его упустил...

–Но остался мистер Карр,– напомнил я.– Ведь он тоже человек Линда.

Эраст Петрович безнадежно махнул рукой:

–Уверяю вас, что Карр тут не при чем. Иначе Линд бы его не б‑бросил. Жеманного красавчика доктор прихватил для вящей убедительности своего к‑камуфляжа и, вероятно, во имя совмещения полезного с приятным. Линд известен своими сибаритскими привычками. Черт возьми, обиднее всего, что Эндлунг был прав! Банда г‑гомосексуалистов – сплоченная не только денежным интересом, но и иными узами. Вот откуда такая преданность и самоотверженность!

Мадемуазель, наморщив лоб, сосредоточенно внимала причитаниям Фандорина и, кажется, всё или почти всё понимала.

–О да, Линд действительно ненавидит женщин,– горько усмехнулась она.– В этом я имела возможность убедиться на собственном опыте. За все время неволи я получила один раз кусок хлеба и дважды кружку воды. Хорошо хоть рядом была бочка с этой вашей ужасной капустой... Меня держали на цепи, раздетой. А вчера вечером Бэнвилл, то есть Линд, спустился вниз злой как тысяча чертей и, ни слова ни говоря, принялся пинать меня ногами! Кажется, у него случилась какая‑то неприятность. Была сильная боль, но еще сильнее был страх.– Эмилия передернулась и натянула одеяло до самого подбородка.– Это не человек, а какой‑то сгусток зла. Он избивал меня, не произнося ни единого слова, и впал в такое ожесточение, что если бы не владелец дома, доктор, вероятно, забил бы меня до смерти. Кстати, хозяин – довольно высокий человек с хмурым лицом – единственный не мучил меня. Это он дал мне хлеб и воду.

Мадемуазель осторожно дотронулась до заклеенной брови.

–Вы видели, Эраст, как Линд меня отделал. Мерзавец! И, главное; совершенно ни за что!

–Разозлился, когда узнал, что лишился двух своих помощников,– пояснил я.– Господин Фандорин одного из них убил, а другого передал полиции.

–Жалко, Эраст, что вы не убили обоих,– сказала она, шмыгнув носом и смахнув с ресницы злую слезу.– Эти немцы были настоящие скоты. Которого из них вы прикончили – такого, с оттопыренными ушами, или веснушчатого?

–Веснушчатого,– ответил Эраст Петрович. А я не успел рассмотреть ни того, ни другого – ведь в подворотне было темно.

–Ничего,– заметил я.– Зато теперь доктор остался в полном одиночестве.

Фандорин скептически поджал губы:

–Вряд ли. Кто‑то ведь еще стережет мальчика. Если бедный ребенок еще жив...

–О, малыш жив, я в этом уверена!– воскликнула мадемуазель.– Во всяком случае, вчера вечером был еще жив. Когда хозяин оттащил от меня рассвирепевшего Бэнвилла, я слышала, как тот прорычал: «Если бы не камень, я бы послал ему головы обоих – и мальчишки и бабы» Думаю, Эраст, он имел в виду вас.

–Слава Богу!– вырвалось у меня.

Я обернулся на висевшую в углу иконку Николая Угодника и перекрестился. Михаил Георгиевич жив, надежда остается!

Однако было еще один вопрос, который терзал меня. О таком не спрашивают, а спросив, не имеют права рас считывать на ответ. И всё же я решился:

–Скажите, они... они... совершали над вами насилие? Для ясности я произнес эти слова по‑французски. Благодарение Богу, Эмилия не оскорбилась – напротив, печально улыбнулась:

–Да, Атанас, они совершали надо мной насилие, как вы могли бы заметить по моим синякам и шишкам. Единственное утешение, что это было не то насилие, которое, очевидно, имеете в виду вы. Эти господа, вероятно, предпочли бы наложить на себя руки, чем вступить в физиологические отношения с женщиной.

От этого смелого, прямого ответа я вконец стушевался и отвел глаза. Если мне что‑то и не нравилось в мадемуазель Деклик – так это неженская точность в выражениях.

–Итак, подведем итоги,– объявил Фандорин, сцепив пальцы.– Мы вытащили из лап доктора Эмилию. Это раз. Мы теперь знаем, как выглядит доктор Линд. Это два. Мы вернули драгоценности императрицы. Это три. Половина дела сделана. Остались сущие пустяки.– Он тяжело вздохнул, и я понял, что про пустяки сказано в ироническом смысле.– Освободить мальчика. И уничтожить Линда.

–Да‑да!– порывисто приподнялась с подушки мадемуазель.– Убить эту подлую гадину!– Она жалобно посмотрела на меня и тоненьким голосом произнесла.– Атанас, вы не представляете, какая я голодная...

Ах, тупой, бесчувственный чурбан! Фандорину что, его только Линд интересует, но я‑то, я‑то хорош!

Я кинулся к дверям, однако Эраст Петрович ухватил меня за полу пиджака.

–Куда это вы, Зюкин?

–Как куда? В столовую. Там в буфете есть сыр, печенье, а в леднике – паштет и буженина.

–Никакой б‑буженины. Стакан сладкого чаю с ромом и кусочек черного хлеба. Больше пока нельзя.

Он был прав. После голодания не следует нагружать желудок тяжелой пищей. Но сахару я положил четыре ложки, отрезал изрядный ломоть хлеба и плеснул в стакан побольше виски из бутылки мистера Фрейби.

Мадемуазель выпила чаю, улыбаясь разбитыми губами, и ее бледные щеки порозовели.

Мое сердце сжималось от невыразимой жалости. Если бы мне сейчас попался гнусный доктор Линд, избивавший ногами беспомощную женщину, я бы взял его руками за горло, и никакая сила не сумела бы разжать моих пальцев.

–Вам нужно поспать,– сказал Фандорин поднимаясь.– Утром мы решим, как действовать дальше. Афанасий Степанович,– перешел он на русский,– не согласитесь ли вы п‑переночевать вот здесь, в креслах? На случай, если Эмилии что‑нибудь понадобится?

Он еще спрашивал! Мне так хотелось побыть с ней наедине. Просто помолчать. А если получится, то и сказать о чувствах, теснивших мою грудь. Только где же взять такие слова?

Фандорин вышел. Эмилия с улыбкой смотрела на меня, а я, жалкий, неуклюжий урод всё облизывал губы, откашливался, сжимал и разжимал пальцы. Наконец решился заговорить:

–Я... Мне весьма недоставало вас, госпожа Деклик.

–Ви можете звать меня «Эмили»,– тихо сказала она.

–Да, хорошо. Это и в самом деле не будет чрезмерной фамильярностью, потому что после всего, через что вы... то есть мы с вами... то есть все мы прошли, я смею надеяться, что вы и я...– Я запнулся и мучительно покраснел.– Что мы с вами...

–Да?– ласково кивнула она.– Говохите, говохите.

–Что мы с вами можем считаться не просто сослуживцами, а друзьями.

–Дхузьями?

Мне показалось, что в ее голосе прозвучало разочарование.

–Нет, я, конечно, не настолько самонадеян, чтобы иметь в виду какую‑то особенно тесную или близкую дружбу,– быстро поправился я, чтобы она не подумала, будто я, пользуясь положением, навязываюсь ей в наперсники.– Мы просто стали с вами добрыми приятелями. И я очень этому рад... Вот.

Больше я ничего не сказал, потому что, по‑моему, в наших отношениях и так произошел весьма существенный сдвиг: узаконилось обращение по имени, а кроме того я предложил ей дружбу и, судя по всему, мое предложение было принято благосклонно.

Однако Эмилия смотрела на меня так, словно ожидала от меня чего‑то еще.

–Вы смотхите на меня как на дхуг, пхиятель?– спросила она после долгой паузы, как бы уточняя.

–Да, как на дорогого друга,– осмелев, подтвердил я. Тогда мадемуазель вздохнула, закрыла глаза и тихо проговорила:

–Пхостите, Атанас. Я очень усталая. Я буду спать.

Я не заметил, когда она заснула. Грудь вздымалась и опускалась всё так же ровно, чуть подрагивали длинные ресницы, а время от времени по чертам пробегала легкая тень – словно тучка по глади лазурных вод.

Всю ночь я то погружался в короткий, невесомый сон, то снова просыпался. Достаточно было Эмилии шевельнуться или вздохнуть чуть глубже, и я сразу открывал глаза – не нужно ли принести воды, укутать, поправить подушку. Эти частые пробуждения были нисколько не мучительны, а, наоборот, приятны и даже сладостны. Давно, очень давно не ощущал я такого покоя.

19 мая

Завтрак я подал уже самый настоящий: с фарфором и серебром, на крахмальной скатерти. Без повара приготовить что‑нибудь пристойное, конечно, невозможно, но все же был омлет, сыры, копченья.

Эмилия сегодня выглядела гораздо лучше и ела с большим аппетитом. Глаза ее оживленно блестели, голос был звонок и весел. Женщины обладают поразительной способностью быстро излечиваться от самых тяжких недугов, если их жизненные условия внезапно меняются к лучшему – я множество раз бывал свидетелем подобных преображений. Правда и то, что лучше всего на представительниц слабого пола действует окружение мужчин и мужская внимательность, а уж в этом смысле мы обращались с мадемуазель, как с истинной королевой.

Фандорин вышел к завтраку в утреннем смокинге и белом галстуке, очевидно, тем самым демонстрируя, что вольности, к которым он был вынужден прибегнуть накануне, никоим образом не уменьшили его почтительности по отношению к гостье. Я оценил этот жест. По правде сказать, мое направление мыслей было сходным, только вот, в отличие от Эраста Петровича, я не имел во что переодеться и удовольствовался тем, что как следует выбрил свою Голую физиономию.

Когда пили кофей (я тоже сидел за столом, потому что находился в этой компании не в качестве дворецкого, а как приватное лицо), Эраст Петрович заговорил о деле. Беседа шла на французском.

–Я мало спал минувшей ночью, зато много размышлял. Теперь мне понятно, чем была вызвана моя непростительная ошибка. Я ие ожидал от доктора Линда такой дерзости – во всех прежних своих операциях он вел себя очень осторожно. Но о чевидно, на сей раз куш был слишком велик, и Линд решил занять самую выигрышную позицию. Находясь в Эрмитаже, он мог наблюдать за всеми нашими приготовлениями. А еще одним источником получения сведений для него, конечно же, был мистер Карр, столь искусно подставленный Симеону Александровичу. Драма с африканской ревностью, вероятно, была не более чем спектаклем. Генерал‑губернатор откровенничал с душкой‑англичанином, а тот потом пересказывал услышанное мнимому лорду Бэнвиллу.

–Быть может, дерзость доктора объясняется тем, что он решил, завладев такой грандиозной добычей, навсегда удалиться от дел?– предположила Эмилия.– В конце концов, сколько денег нужно человеку?

Фандорин скривил угол рта.

–Я не знаю, что этому человеку больше нужно – деньги или само злодейство. Это не обычный стяжатель. Это настоящий поэт зла, виртуозный инженер коварства и жестокости. Я уверен, что доктор получает наслаждение от выстраивания головоломных преступных конструкций, и на сей раз он превзошел самого себя – возвел истинную Эйфелеву башню. Мы подкосили это замысловатое сооружение, и оно рухнуло, но своими обломками, кажется, существенно повредило здание российской монархии.

Я тяжко вздохнул, подумав о том, что вчерашняя катастрофа и в самом деле может привести к непредсказуемым последствиям. Как бы не вышло бунта. А уж о том, что станут писать эмигрантские газеты или пресса недружественных стран, и помыслить было страшно.

–Я не очень поняла вашу аллегорию об обрушившейся башне, но мне кажется, Эраст, вы очень верно подметили главную особенность натуры Линда,– согласно закивала Эмилия.– Он именно поэт зла. И ненависти. Этот человек полон ненависти, он буквально ею сочится. Если б вы только слышали, как он произносит ваше имя! Я уверена, что сведение счетов с вами для него значит ничуть не меньше, чем этот злосчастный бриллиант. Кстати, я правильно поняла смысл выкриков доктора? Камень остался у вас?