Стр. <<<  <<  34 35 36 >>  >>>   | Скачать

Коронация, или последний из романов - cтраница №35


Лицо у обер‑полицмейстера было бледное и несчастное. Еще бы – с него главный спрос. Отставкой не отделается. По всем установлениям за устройство коронационных торжеств отвечает московский генерал‑губернатор, но не отдавать же под суд дядю его императорского величества? А судить кого‑то из местного начальства нужно. Зачем не предусмотрели, что будет столько народу? Почему выставили такой хлипкий кордон?

Фандорин вытянулся в струнку, лихо отсалютовав полицейскому начальству, но Ласовский даже не взглянул в его сторону.

–Отлично,– вполголоса сказал мне Эраст Петрович.– Вот и экипаж.

Я увидел поодаль знаменитую обер‑полицмейстерс‑кую пролетку, запряженную парой вороных рысаков. На козлах важно восседал кучер Сычов, частенько поминаемый московскими газетами в связи с ежедневными разъездами неутомимого полицейского начальника в поисках нетрезвых дворников и нерадивых городовых.

Эраст Петрович подхватил шашку и, молодцевато звеня шпорами, бегом бросился к экипажу.

–Срочное донесение!– крикнул он кучеру, с разбега впрыгивая в пролетку.– Давай, Сычов, не спи! Приказ господина обер‑полицмейстера!– Обернулся ко мне и откозырял.– Ваше превосходительство, умоляю, скорей!

Кучер оглянулся на деловитого офицера, посмотрел на меня. Хоть на мне и была простая куртка, снятая с немецкого разбойника, Сычов, кажется, не особенно удивился. Такой уж сумасшедший день, что нивесть кого велят на обер‑полицмейстерской паре возить.

–Пучьте г‑глаза,– шепнул Фандорин, усаживаясь напротив.– Вы – большая фигура. Черт‑те кого в этой коляске не повезут.

Я приосанился и, как подобает истинно значительной особе, стал смотреть немножко в сторону и вверх, а лоб собрал государственными морщинами. Уж, слава Богу, повидал на своем веку министров и генералов.

–Гони, Сычов, гони!– гаркнул Эраст Петрович, ткнув чинного возницу в ватную спину.

Кучер суетливо тряхнул вожжами, чудо‑кони дружно запустили рысью, и коляска закачалась на мягких рессорах.

Время от времени Сычов басисто взрыкивал:

–Па‑берегись!

Замелькали побеленные стволы придорожных тополей. Унылая вереница повозок, укрытых рогожами, все быстрее уплывала назад. Прохожие поворачивались и смотрели (во всяком случае, так мне казалось) со страхом и надеждой. Полицейские брали под козырек.

У Александровского вокзала Фандорин велел кучеру остановиться. Мы вылезли, Эраст Петрович бросил на кожаное сиденье свою визитную карточку и махнул, чтобы Сычов ехал обратно.

Пересели на лихача, помчали в сторону Мясницкой.

–Что там на Ходынке‑то, ваше благородие?– обернулся извозчик.– Бают, жиды в казенное вино дурман‑травы подсыпали, и через это народ в изумление вошел, до ста тыщ православных передавили. Правда ай нет?

–Врут,– коротко ответил Эраст Петрович.– Погоняй, погоняй!

Мы влетели в знакомый переулок с грохотом и лязгом. Соскочив наземь, Фандорин властно махнул дворнику.

–Кто проживает вон в том нумере?– и показал на дом Почтальона.

–Чиновник с пошты господин Терещенко Иван Захарович!– отрапортовал дворник, взяв метлой на караул.

–Из отставных?– строго спросил Эраст Петрович.

–Так точно, ваше благородие! Ефрейтор его императорского высочества принца Генриха Прусского шестого драгунского полка Федор Свищ!

–Вот что, Свищ. Мы вот с этим господином приехали произвести арестование этого самого Терещенки. На тебе свисток. Обойдешь дом со двора и гляди на окна в оба. Если полезет – свисти что есть мочи. Понял?

–Так точно, ваше благородие!

–Да постой ты!– крикнул Фандорин вслед бывшему ефрейтору, уже кинувшемуся выполнять приказ.– У тебя лом есть? Принеси, а потом давай на пост.

На крыльце мы встали так, чтобы нас не было видно из окон.

Эраст Петрович позвонил в колокольчик, а потом еще и постучал.

–Терещенко! Господин Терещенко! Откройте, это околоточный надзиратель! Вас срочно вызывают на службу! В связи с сегодняшним происшествием!

Он приложил ухо к двери.

–Ломайте, Зюкин.

Мне никогда не приходилось держать в руках такой грубый инструмент, как железный лом, и тем более выламывать им дверь. Оказалось, что это совсем непросто.

Я ударил по замку раз, другой, третий. Дверь дрогнула, но не открылась. Тогда я просунул заостренный и сплю‑щенный конец в щель, навалился и попробовал отжать замок. Вспотел, искряхтелся весь, а все равно не вышло.– Ну вас к черту, Зюкин, с вашим ломом! Эраст Петрович отодвинул меня в сторону. Взялся руками за перильца, подскочил и обеими ногами ударил в створку. Дверь влетела в проем и криво заболталась на одной петле.

Мы быстро пробежали по комнатам, причем Фандорин держал наготове маленький черный револьвер. Никого. Разбросанные предметы одежды, накладные бороды, рыжий парик, несколько тростей, плащей и шляп, смятые кредики на полу.

–Опоздали!– вздохнул Эраст Петрович.– Совсем чуть‑чуть.

Я застонал от разочарования, а он внимательно оглядел маленькую гостиную и вдруг тихо, вкрадчиво произнес:

–А вот это уже интересно.

На столике подле окна стояла раскрытая шкатулка. Фандорин вынул оттуда что‑то переливчатое, продолговатое, сверкнувшее в его пальцах желтыми искрами.

–Что это?– удивился я.

–П‑полагаю, пресловутая диадема‑бандо,– ответил он, с любопытством разглядывая венец, сплошь выложенный бесценными желтыми бриллиантами и опалами.– А вот бриллиантовый аграф императрицы Анны, и сапфировый бант‑склаваж императрицы Елисаветы, и малый б‑бриллиантовый букет с шпинелью, и этот, как его, эгрет‑фонтан. Я обещал ее императорскому величеству, что драгоценности из coffret вернутся в целости и сохранности. Так оно и вышло.

Я бросился к шкатулке и благоговейно замер, не веря своим глазам. Какая удача! Все эти сказочные сокровища, осиянные священным ореолом истории императорского дома, благополучно возвращены короне! Уже одно это оправдывало всю фандоринскую авантюру и полностью восстанавливало мое честное имя. Большим счастьем было бы только спасение Михаила Георгиевича и мадемуазель Деклик.

Но Фандорина чудесная находка, оказывается, обрадовала совсем по иной причине.

–Линд был здесь совсем н‑недавно и, очевидно, намеревается вернуться. Это раз. У него, действительно, больше никого не осталось, он совсем один. Это два. И, наконец, мы имеем отличный шанс его взять. Это т‑три.

Я немного подумал и догадался сам:

–Если бы он не собирался возвращаться, то не бросил бы шкатулку, да? А если бы у него имелись помощники, он оставил бы их сторожить сокровища. Что мы будем делать?

–Сначала – чинить входную д‑дверь.

Мы бросились в прихожую. От удара фандоринской ноги одна из петель была выворочена, что называется, с мясом, но это бы еще полбеды. Хуже было то, что перед домом собралась целая толпа зевак, с жадным интересом пялившихся на окна и зияющий дверной проем.

–Проклятье!– простонал Эраст Петрович.– Мы с вами подняли такой грохот, что сбежалась вся улица, а минут через десять соберется весь к‑квартал! Скоро явится настоящая п‑полиция и всё нам испортит. Нет, Линда мы здесь не дождемся. Нужно, по крайней мере п‑проверить, не осталось ли каких‑нибудь зацепок или улик.

Он вернулся в комнаты и стал подбирать с пола брошеную, одежду, причем особенное внимание у него вызвал узкий, покрытый пылью штиблет – второго поблизости не оказалось.

Я же тем временем вышел в тесный коридорчик и от нечего делать заглянул в маленькую, неряшливую кухонь‑кy с изразцовой печью в углу.

Ничего примечательного, за исключением изрядного количества тараканов, я в кухне не обнаружил и уже хотел идти дальше, как вдруг в глаза мне бросилась вделанная в пол дверца. Надо полагать, погреб, подумал я, и меня будто подтолкнула некая мистическая сила. Желая просто убить время, пока Фандорин производит свой обыск, я наклонился и откинул крышку.

Из темной дыры дохнуло особенным грибным запахом, сыростью, землей – в общем именно тем, чем и должно пахнуть из погреба, где хранят свеклу, морковь, картофель.

Я хотел захлопнуть дверцу, но тут раздался звук, от которого я в первый миг похолодел, а потом затрясся. То был слабый, но явственный стон!– Господин Фандорин!– заорал я во всё горло.– Сюда!!!

А сам схватил с кухонного стола керосиновую лампу, трясущимися руками зажег спичку и полез вниз, в темноту и холод.

Достаточно было спуститься по лесенке всего на несколько шагов, и я увидел ее.

Мадемуазель Деклик, сжавшись в комок, лежала у стены, между каких‑то серых мешков. Она была в одной сорочке – мне бросилась в глаза тонкая щиколотка с кровоподтеком вокруг косточки, и я поспешно отвел глаза. Но сейчас было не до приличий.

Я поставил лампу на бочку (судя по кислому запаху, с квашеной капустой) и бросился к лежащей.

Голова ее была откинута назад, глаза закрыты. Я увидел, что одна рука Эмилии прикована наручником к вбитому в стену железному кольцу. Лицо бедной мадемуазель было сплошь в ссадинах и пятнах засохшей крови. С круглого белого плеча съехала рубашка, и я увидел над ключицей огромный синяк.

–Зюкин, вы внизу?– донесся сверху голос Фандорина.

Я не ответил, потому что кинулся осматривать остальные углы погреба. Но нет, его высочества здесь не было.

–Вы меня слышите?– спросил я, вернувшись к мадемуазель и осторожно приподнимая ей голову.

На пол спрыгнул Фандорин, встал у меня за спиной.

Мадемуазель приоткрыла глаза, сощурилась на свет лампы и улыбнулась.

–Athanas, comment tu es marrant sans les favoris. Jai te vu dans mes reves. Je reve toujours... (Атанас, какой ты смешной без бакенбардов. Ты мие снился. Я и сейчас сплю... (фр.))

Она была не в себе – это ясно. Иначе она ни за что не обратилась бы ко мне на «ты».

Мое сердце разрывалось от жалости.

Но Фандорин был менее сентиментален.

Он отодвинул меня, похлопал пленницу по щеке.

–Emilie, ou est le prince? (Эмили, где принц? (фр.))

–Je ne sais pas... (Я не знаю... (фр.)),– прошептала она, ее глаза снова закрылись.

* * *

–Как, вы не догадались, кто такой Линд?– недоверчиво посмотрела Эмилия на Фандорина.– А я была уверена, что вы с вашим умом уже всё разгадали. Ах, теперь мне кажется, что это так просто! Воистину мы все были слепы.

У Эраста Петровича был сконфуженный вид, да и мне, признаться, разгадка вовсе не казалась простой.

Разговор происходил на французском, поскольку после всех перенесенных испытаний мучить мадемуазель Деклик русской грамматикой было бы слишком жестоко. Я и раньше замечал, что говоря на иностранных языках, Фандорин совершенно не заикается, но у меня не было времени задуматься над этим удивительным феноменом. Судя по всему, его недуг – а я читал, что заикание является именно психическим недугом – каким‑то образом был связан с изъяснением по‑русски. Уж не сказывалась ли в этом спотыкании на звуках родной речи скрытая враждебность к России и всему русскому? Это меня нисколько бы не удивило.

Полчаса назад мы приехали на нашу наемную квартиру. Фандорин держал шкатулку, а мне досталась ноша еще более драгоценная: я нес на руках Эмилию, укутав ее альмавивой доктора Линда. Тело мадемуазель было гладким и очень горячим – это чувствовалось даже через ткань. Должно быть, именно от этого меня бросило в жар, и я долго потом не мог отдышаться, хотя мадемуазель вовсе не была тяжелой.

Мы решили разместить дорогую гостью в одной из спален. Я уложил бедняжку на кровать, поскорее прикрыл одеялом и вытер со лба капельки пота. А Фандорин сел рядом и сказал:

–Эмили, мы не можем вызвать к вам доктора. Мы с мьсе Зюкиным пребываем, так сказать, на нелегальном положении. Если позволите, я осмотрю и обработаю ваши раны и ушибы сам, у меня имеются некоторые навыки. Вы не должны меня стесняться.

Это еще почему, мысленно возмутился я. Какая неслыханная наглость!

Но мадемуазель не нашла в предложении Фандорина ничего дерзкого.

–Мне сейчас не до стеснительности,– слабо улыбнулась она.– Я буду вам очень признательна за помошь. У меня всё болит. Как видите, похитители обращались со мной не самым галантным образом.

–Афанасий Степанович, п‑подогрейте воду,– деловито велел Фандорин по‑русски.– А в ванной я видел спирт и с‑свинцовую примочку.

Тоже Пирогов выискался! Тем не менее я всё исполнил, а заодно прихватил чистые салфетки, меркурохром и пластырь, обнаруженные мной в одном из выдвижных ящиков туалетной комнаты.

Перед осмотром мадемуазель застенчиво покосилась в мою сторону. Я поспешно отвернулся и, боюсь, густо при этом покраснел.

Послышался шелест легкой ткани, Фандорин озабоченно произнес:

–Господи, на вас нет живого места. Здесь не болит?

–Нет, не очень.

–А здесь?

–Да!

–Кажется, треснуло ребро. Я пока затяну пластырем... Здесь, под ключицей?

–Когда нажимаете, больно.

Неподалеку на стене висело зеркало. Я сообразил, что, если сделать два незаметных шажка вправо, мне будет видно, что происходит на кровати, однако я тут же устыдился этой недостойной мысли и, наоборот, переместился влево.

–Перевернитесь,– приказал Эраст Петрович.– Я прощупаю вам позвонки.

–Да‑да, вот здесь больно, на кобчике. Я скрипнул зубами. Это становилось поистине невыносимым! Жаль, что я не вышел в коридор.

–Вас ударили ногой,– констатировал Фандорин.– Это очень болезненное место. А мы его вот так, компрессом. И сюда... Ничего, еще несколько дней поболит и пройдет.

Раздался плеск воды, мадемуазель несколько раз тихонько простонала.

–Всё, Атанас, можно вохочаться,– услышал я наконец, и сразу повернулся.

Эмилия лежала на спине, по грудь закрытая одеялом. На левой брови белел аккуратный кусочек пластыря, угол рта покраснел от меркурохрома, под распахнутым воротом сорочки виднелся край салфетки.

Я не смог взглянуть мадемуазель в глаза и покосился на Фандорина, который с невозмутимым видом, как заправский врач, мыл руки в тазу. При одной мысли о том, что эти сильные, тонкие пальцы только что касались кожи Эмилии, да еще в таких местах, о которых без головокружения и подумать невозможно, я закусил губу.

Самое удивительное, что мадемуазель отнюдь не выглядела смущенной и смотрела на Фандорина с благодарной улыбкой.

–Спасибо, Эраст. Эраст!

–Спасибо. Мне теперь гораздо легче.– Она тихонько рассмеялась.– Увы, у меня не осталось от вас никаких тайн. Как порядочный человек вы обязаны на мне жениться.

От такой рискованной шутки даже Фандорин покраснел. А про меня и говорить нечего.

Чтобы изменить неприличное и мучительное направление, которое принимал разговор, я сухо спросил:

–И все же, мадемуазель Деклик, где его высочество?