Стр. <<<  <<  31 32 33 >>  >>>   | Скачать

Коронация, или последний из романов - cтраница №32


Он встал, прошелся по комнате. Достал из кармана нефритовые четки, пощелкал зелеными шариками. Пе знаю, откуда эти четки взялись – вероятно, из саквояжа. Оттуда же несомненно появилась и белая рубашка с отложным воротником, и легкий кремовый пиджак. А бутылка виски, подарок мистера Фрейби, перекочевала из саквояжа на буфет.

–Завтра, а в‑верней уже сегодня, у нас с Линдом состоится решительное сражение. Мы оба это понимаем – и я, и он. Ничья исключается. Такова уж особенность нашего т‑товарообмена: каждый твердо намерен забрать всё, ничем при этом не поступившись. Что такое в нашем случае означала бы «ничья»? Мы с вами спасаем заложников и лишаемся «Орлова».– Фандорин кивнул на саквояж, куда накануне он спрятал камень.– Линд остается жив, я тоже. Это не устраивает ни его, ни меня. Нет, Зюкин, ничьей не будет.

–А вдруг мадемуазель и Михаил Георгиевич уже мертвы?– произнес я вслух то, чего страшился больше всего.

–Нет, они живы,– уверенно заявил Фандорин.– Линд отлично знает, что я не д‑дурак – камня не отдам, пока не удостоверюсь в том, что заложники живы.– Он еще разок щелкнул четками и спрятал их в карман.– Стало быть, действуем так. Вы в к‑качестве мнимого Фандорина следите за окошком. Люди Линда следят за вами. Истинный Фандорин следит за ними. Всё очень просто, не правда ли?

Его самоуверенность вселила в меня надежду, но в то же время и взбесила. Именно в эту минуту мучительное сомнение, терзавшее меня со вчерашнего вечера, разрешилось: я не стану передавать ему слова Ксении Георгиевны. Господин Фандорин и без того слишком высокого мнения о своей персоне.

Он сел к столу и, немного подумав, набросал несколько строк по‑французски. Я смотрел ему через плечо.

Для меня, в отличие от Вас, люди значат больше, чем камни. Вы получите свой алмаз. Сегодня в четыре часа пополуночи привозите мальчика и женщину на пустырь, что у поворота с Петербургского шоссе к Петровскому дворцу. Там и совершим обмен. Я буду один. Сколько людей будет с Вами, мне безразлично.

Фандорин.

–Почему именно там и почему в такое странное время?– спросил я.

–Линду п‑понравится: глухой предрассветный час, пустынное место. В сущности это не имеет никакого значения. Дело решится раньше... Ложитесь спать, Зюкин. Завтра у нас будет интересный день. А я схожу брошу письмо в почтовый ящик на Почтамте. Корреспонденция, поступившая утром, выдается с трех часов дня. Тогда вы и заступите на свой пост. Но сначала мы п‑преобразим вас до неузнаваемости.

От этих слов я поежился. И, как выяснилось, не напрасно.

* * *

Московский почтамт показался мне нехорош, с петербургским и не сравнить – темноватый, тесный, безо всяких удобств для посетителей. Городу с миллионным населением, на мой взгляд, следовало бы обзавестись глав‑

Ной почтовой конторой непрезентабельней. Однако для моих целей убожество этого казенного заведения оказалось очень даже кстати. Из‑за скученности и неважного Освещения мое бесцельное блуждание по залу меньше бросалось в глаза. Фандорин вырядил меня коллежским советником Министерства земледелия и государственных имуществ, так что смотрелся я важно. К чему бы такому солидному человеку, с чисто выбритыми брылями, подпертыми крахмальным воротничком, столько часов кряду фланировать меж обшарпанных стоек? Несколько раз я как бы ненароком вставал у щербатого зеркала, чтобы незаметнее наблюдать за приходящими. Чего греха таить – хотелось и себя получше разглядеть.

По‑моему, обличье особы шестого класса было мне очень даже к лицу. Я словно родился при бархатных, украшенных золотым позументом петлицах и Владимире на шее (орден был всё оттуда же, из саквояжа). Никто из посетителей не пялился на меня с удивлением или недоверием – чиновник как чиновник. Разве что служитель, сидевший в окошке корреспонденции до востребования, со временем стал бросать в мою сторону внимательные взгляды. И то – ведь я маршировал мимо него с трех часов пополудни. А присутственные часы на почтамте в коронационные дни по случаю обилия почтовых отправлений были продлены аж до девяти, так что вышагивать мне пришлось долгонько.

Но служащий‑то ладно, оно и Бог бы с ним. Хуже было то, что время шло впустую. Никто из подходивших к окошку не предъявлял казначейских билетов. Никто не вертелся поблизости подозрительно долго. Не заметил я и того, о чем предупреждал Фандорин: чтобы кто‑то выходил из зала, а затем появлялся в нем вторично.

К исходу дня мною понемногу стало овладевать отчаяние. Неужто Линд раскусил наш замысел и всё сорвалось?

А без пяти минут девять, когда на почтамте уже готовились к закрытию, в двери быстрой, деловитой походкой вошел седоусый, осанистый моряк в темно‑синей тужурке и фуражке без кокарды – по виду, отставной боцман или кондуктор. Не глядя по сторонам, сразу направился к окну с надписью Poste restante и пророкотал сиплым, пропитым голосом:

–Мне тут письмецо полагается. На предъявителя купюры за нумером...– Он, порывшись, достал из кармана бумажку, дальнозорко отодвинул ее подальше и прочел.– Один три семь нуль семь восемь восемь пять девять. Есть чего?

Я бесшумно приблизился, тщетно пытаясь унять дрожь в коленях.

Почтовый пялился на моряка во все глаза.

–Не было таких писем,– произнес он наконец после изрядной паузы.– Ничего такого нынче не поступало.

Как не поступало?– мысленно ахнул я. А куда же оно делось? Неужто я зря здесь битых шесть часов проторчал!

Заворчал и боцман:

–Ишь, гоняют старого человека почем зря. Тьфу!

Сердито зашевелил густыми бровями, провел рукавом по пышным усам и зашагал к выходу.

Ясно было только одно – нужно следовать за ним. На почтамте более оставаться незачем, да и присутствие закончено.

Я выскользнул на улицу и двинулся за стариком, держа внушительную дистанцию. Впрочем, моряк ни разу не оглянулся. Он держал руки в карманах, шел вроде бы не торопясь, вразвалочку, но при этом удивительно ходко – я едва за ним поспевал.

Увлеченный слежкой, я не сразу вспомнил, что по плану мне отведена совсем иная роль – подсадной утки. Нужно было проверить, не идет ли кто за мной. Руководствуясь полученной инструкцией, я вынул из жилетного кармашка часы, в которые Фандорин специально для этой цели вставил маленькое круглое зеркальце, и сделал вид, что разглядываю циферблат.

Вот оно! Сзади, шагах в двадцати, шел подозрительный субъект: высокий, ссутуленный, с поднятым воротником, в широком картузе. Он явно не сводил с меня глаз. На всякий случай, я чуть повернул часы, чтобы осмотреть другую сторону улицы, и обнаружил еще одного, не менее подозрительного – такого же громилу и тоже проявлявшего недвусмысленный интерес к моей персоне. Неужто клюнуло?

Сразу двое! А может быть, и сам доктор Линд неподалеку?

Видит ли всё это Фандорин? Я‑то роль наживки исправно исполнил, теперь дело за ним.

Боцман повернул в переулок. Я – за ним. Те двое – за мной. Сомнений уже не оставалось: они, голубчики, докторовы помощники!

Вдруг моряк свернул в узкую подворотню. Я замедлил шаг, охваченный понятным смятением. Если те двое пойдут за мной, а Фандорин отстал или вообще куда‑то отлучился, очень вероятно, что живым мне из этой темной щели не выбраться. Да и старик‑то, похоже, не так прост, как показался вначале. Неужто самому лезть в ловушку?

Не сдержавшись, я оглянулся в открытую. В переулке кроме двух бандитов не было ни души. Один сделал вид, что рассматривает вывеску бакалейной лавки, второй со скучающим видом отвернулся. И никакого Эраста Петровича!

Делать было нечего – двинулся в подворотню. Она оказалась длинной: двор, потом еще арка, и еще, и еще. На улице уже начало смеркаться, а здесь и подавно царила темень, но всё же силуэт боцмана я бы разглядел. Только вся штука была в том, что старик исчез, будто под землю провалился!

Не мог он так скоро преодолеть всю эту анфиладу. Разве что припустил бегом, но в этом случае я услышал бы гулкий звук шагов. Или повернул в первый двор?

Я замер на месте.

Вдруг откуда‑то сбоку, из темноты, раздался голос Фандорина:

–Да не торчите вы тут, Зюкин. Идите не спеша и держитесь на свету, чтобы они вас видели.

Окончательно перестав что‑либо понимать, я послушно зашагал вперед. Откуда взялся Фандорин? И куда делся боцман? Неужто Эраст Петрович уже успел его оглушить и спрятать?

Сзади загрохотали шаги, отдаваясь под низким сводом. Вот они участились, стали приближаться. Кажется, преследователи решили меня догнать?

Тут я услышал сухой щелчок, от которого разом вздыбились волоски на шее. Этаких щелчков я наслышался предостаточно, когда заряжал револьверы и взводил курки для Павла Георгиевича – его высочество любит пострелять в тире.

Я обернулся, ожидая грохота и вспышки, но выстрела не последовало.

На фоне освещенного прямоугольника я увидел два силуэта, а потом и третий. Этот самый третий отделился от стены, с неописуемой быстротой выбросил вперед длинную ногу, и один из моих преследователей согнулся пополам. Другой проворно развернулся, и я явственно разглядел ствол пистолета, но стремительная тень махнула рукой – снизу вверх, под косым углом – и язык огня метнулся по вертикали, к каменному своду, а сам стрелявший отлетел к стене, сполз по ней наземь и остался сидеть без движения.

–Зюкин, сюда!

Я подбежал, бормоча: «Очисти ны от всякия скверны и спаси души наша». Сам не знаю, что это на меня нашло – верно, от потрясения.

Эраст Петрович склонился над сидящим, чиркнул спичкой.

Тут обнаружилось, что никакой это не Эраст Петрович, а знакомый мне седоусый боцман, и я часто‑часто заморгал.

–П‑проклятье,– сказал боцман.– Не рассчитал удара. Все из‑за этой чертовой темноты. Проломлена носовая перегородка, и кость вошла в мозг. Наповал. Ну‑ка, а что с тем?

Он приблизился к первому из бандитов, силившемуся подняться с земли.

–Отлично, этот как огурчик. П‑посветитека, Афанасий Степанович.

Я зажег спичку. Слабый огонек высветил бессмысленные глаза, хватающие воздух губы.

Боцман, который все‑таки был никем иным как Фандориным, присел на корточки, звонко похлопал оглушенного по щекам.

–Где Линд?

Никакого ответа. Только тяжелое дыхание.

–Ou est Lind? Wo ist Lind? Where is bind?– с перерывами повторил Эраст Петрович на разных языках.

Взгляд лежащего уже был не бессмысленным, а острым и злым. Губы сомкнулись, задергались, вытянулись трубочкой, и в лицо Фандорину полетел плевок.

–Du, Scheissdreck! Kuss mich auf... (Ты, дерьмо! Поцелуй меня в...! (нем.))

Хриплый выкрик оборвался, когда Фандорин коротко пырнул смельчака прямой ладонью в горло. Злой блеск в глазах погас, голова глухо стукнулась затылком о землю.

–Вы его убили!– вскричал я в ужасе.– Зачем?

–Он все равно ничего не скажет, а у нас очень м‑мало времени.

Эраст Петрович вытер со щеки плевок, стянул с убитого куртку. Бросил ему на грудь что‑то белое, маленькое – я толком не разглядел.

–Скорей, Зюкин! Снимите свой мундир, бросьте. Наденьте это.

Он оторвал свои седые усы и брови, швырнул на землю боцманскую тужурку и оказался под ней в полусюртуке с узкими погончиками, на фуражку прицепил кокарду, и я вдруг понял, что фуражка вовсе не морская, а полицейская.

–Вам не хватает шашки,– заметил я.– Полицейский офицер не может быть без шашки.

–Будет вам и шашка. Чуть п‑позже.– Фандорин схватил меня за руку и потащил за собой.– Быстрей, Зюкин, быстрей!

Жалко было бросать добротный мундир на землю, и я повесил его на ручку ворот – кому‑нибудь пригодится.

Эраст Петрович оглянулся на бегу:

–Орден!

Я снял с шеи Владимира, сунул в карман.

–Куда мы спешим?– крикнул я, бросившись вдогонку.

Ответа не последовало.

Мы выбежали из переулка обратно на Мясницкую, однако перед самым почтамтом повернули в какие‑то ворота. За ними оказался узкий каменный двор, в который выходило несколько служебных дверей.

Утащив меня в угол, за большие мусорные ящики, доверху набитые коричневой оберточной бумагой и обрывками шпагата, Фандорин вынул часы.

–Девять минут д‑десятого. Быстро управились. Он наверняка еще не выходил.

–Кто он?– спросил я, тяжело дыша.– Линд?

Фандорин сунул руку прямо в мусорный бак, достал оттуда узкий и длинный сверток. Внутри оказались портупея и полицейская шашка.

–Наш знакомый из Poste restante. Это он, разве вы не поняли?

–Он – доктор Линд?– поразился я.

–Нет, это человек Линда. Всё оказалось очень просто, проще, чем я п‑предполагал. И загадка с письмами разъясняется. Теперь понятно, почему письма попадали в Эрмитаж без штемпеля. Почтовый служитель, работающий на Линда – назовем этого человека для краткости Почтальоном – просто подкладывал их в мешок с корреспонденцией для Калужской части. И наше с вами сегодняшнее письмо тоже сразу попало к нему в руки. Он з‑заметил, как вы курсируете подле окошка и дал знать Линду, а тот подослал своих людей, которые терпеливо д‑дожидались вас на улице. Вернее, дожидались они Фандорина, поскольку думали, что это я.

–Но...Но как вы обо всем этом догадались? Он самодовольно улыбнулся.

–Я сидел в чайной напротив почтамта. Ждал, пока вы выйдете за человеком, который заберет п‑письмо. Время шло, а вы всё не выходили. Такая медлительность со стороны Линда показалась мне странной. Ведь он заинтересован во встрече не меньше, чем я. Из входивших в почтамт никто там долго не задерживался и никого подозрительного я не заметил. Интересное началось с появления двух известных вам господ, которые прибыли без четверти четыре. Причем пришли они вместе, а затем разделились. Один сел в моей чайной, через два стола, попросив по‑немецки место подле окна. Г‑глаз не сводил с дверей почтамта, по сторонам не смотрел вовсе. Второй на минутку заглянул в здание и присоединился к первому. Получалось, что вы обнаружены, однако интереса к содержанию письма люди Линда почему‑то не проявляют. Я думал об этом довольно долго и в конце у меня возникла г‑гипотеза. Перед самым закрытием я отправился ее проверить. Вы видели, как Почтальон на меня уставился, когда я назвался предъявителем казначейского билета? Это явилось для него полнейшей неожиданностью, поскольку никакого предъявителя быть не могло – уж он‑то это знал доподлинно. Почтальон не совладал с мимикой и тем самым себя выдал. Надо полагать, что он‑то и есть русский помощник доктора, составивший игривое объявление в газету. Именно Почтальон и выведет нас к Линду.

–А что, если, встревоженный явлением загадочного боцмана, он уже побежал предупредить доктора?

Фандорин посмотрел на меня, как на неразумного младенца.

–Скажите, Зюкин, вам когда‑нибудь доводилось получать письма до в‑востребования? Нет? Оно и видно.

Почта хранит письмо или посылку в течение трех дней бесплатно, а затем начинает начислять пеню.

Я подумал‑подумал, но не обнаружил в этом обстоятельстве никакой связи с высказанным мною опасением.