Стр. <<<  <<  30 31 32 >>  >>>   | Скачать

Коронация, или последний из романов - cтраница №31


Сомов молча смотрел на меня, и по выражению его лица я не мог понять, о чем он сейчас думает. Закричит или нет – вот единственное, что занимало меня в эту минуту. На всякий случай я вцепился пальцами в горлышко бутылки.

–Да, у меня действительно было слишком мало времени, чтобы познакомиться с вами близко, но великого дворецкого видно сразу,– тихо сказал Сомов.– Позволю себе смелость сказать, что я вами, Афанасий Степанович, восхищаюсь и мечтал бы быть таким, как вы.

И... и если вам понадобится моя помощь, только дайте знать. Всё сделаю.

У меня перехватило горло, и я побоялся, что не смогу говорить – расплачусь.

–Благодарю,– вымолвил я наконец.– Благодарю, что вы решили меня не выдавать.

–Как я могу вас выдать, если я вас не видел,– пожал он плечами, поклонился и пошел прочь.

От этой во всех отношениях примечательной беседы я несколько утратил бдительность и повернул за угол, не позаботившись предварительно посмотреть, нет ли кого в коридоре. А там оказывается, вертелась перед зеркалом горничная ее высочества Лиза Петрищева.

–Ах!– пискнула Лиза, девица глупая, легкомысленная, да к тому же еще уличенная в шашнях с фандоринским камердинером.

–Тс‑с‑с!– сказал я ей.– Тихо, Петрищева. Только не кричи.

Она испуганно закивала, и вдруг, развернувшись, бросилась наутек с истошным воплем:

–Караул! Убивают! Он ту‑у‑у‑ут!!!

Я метнулся в противоположную сторону, к выходу, но оттуда донеслись взбудораженные мужские голоса. Куда податься?

В бельэтаж, больше некуда.

В два счета взбежал по лестнице, увидел в полутем‑ном проходе белую фигуру. Ксения Георгиевна!

Я застыл на месте.

–Где он?– быстро спросила ее высочество.– Где Эраст Петрович?

Внизу грохотало множество ног.

–Здесь Зюкин! Отыскать!– услышал я чей‑то начальственный бас.

Великая княжна схватила меня за руку.

–Ко мне!

Мы захлопнули дверь, и через полминуты по коридору пробежали несколько человек.

–Осмотреть комнаты!– скомандовал всё тот же бас.

Вдруг снизу раздались крики, кто‑то завопил:

–Стой! Стой, паскуда!

Грянул выстрел, потом еще один.

Ксения Георгиевна, ойкнув, покачнулась, и я был вынужден подхватить ее на руки. Лицо у нее сделалось белым‑белым, а глаза от расширившихся зрачков совсем черными.

На первом этаже зазвенело разбитое стекло.

Ее высочество резко оттолкнула меня и бросилась к подоконнику. Я – следом. Мы увидели внизу темную фигуру, очевидно, только что выпрыгнувшую из окна.

Это был Фандорин – я узнал жилет.

В следующую секунду из того же окна выскочили еще двое в штатском и схватили Эраста Петровича за руки. Ксения Георгиевна пронзительно вскрикнула.

Однако Фандорин проявил удивительную гуттаперчивость. Не высвобождая рук, он пружинисто изогнулся и ударил одного противника коленом в пах, а потом точно таким же манером обошелся со вторым. Оба агента согнулись пополам, а Эраст Петрович легкой, стремительной тенью пересек лужайку и исчез в кустах.

–Слава Богу!– прошептала ее высочество.– Он спасен!

Вокруг дома забегали люди – некоторые в мундирах, иные в цивильном. Кто‑то понесся по аллее к воротам, другие бросились догонять беглеца. Но преследователей было не так уж много – пожалуй, с десяток. Где им угнаться в темном, просторном парке за шустрым господином Фандориным?

Насчет Эраста Петровича можно было не тревожиться. Но вот что будет со мной?

В дверь громко постучали.

–Ваше императорское высочество! В доме преступник! С вами всё в порядке?

Ксения Георгиевна жестом велела мне спрятаться за шкаф. Открыла дверь, сказала недовольным голосом.

–У меня страшная мигрень, а вы так кричите и грохочете. Поймайте вашего преступника, а меня больше не беспокойте!

–Ваше высочество, по крайней мере, запритесь на замок.

–Хорошо.

Я услышал звук поворачиваемого ключа и вышел на середину комнаты.

–Я знаю,– лихорадочным шепотом заговорила Ксения Георгиевна, зябко обхватив себя за плечи.– Всё это не правда. Он не мог совершить кражу. И ты, Афанасий, тоже на такое не способен. Я обо всем догадалась. Вы хотите спасти Мику. Я не прошу рассказывать, что именно вы задумали. Скажи только – я правильно догадалась?

–Да.

Она и в самом деле меня больше ни о чем не спрашивала. Опустилась на колени перед иконой и стала класть земные поклоны. Я никогда раньше не видел, чтоб ее высочество проявляла такую набожность, даже в детстве. Кажется, она еще и что‑то шептала – вероятно, молитву, но слов было не разобрать.

Ксения Георгиевна молилась невыносимо долго. Полагаю, никак не менее получаса. А я стоял и ждал. Только убрал бутылку виски в саквояж. Не оставлять же ее было в комнате великой княжны?

Лишь когда в доме все стихло и из парка, громко переговариваясь, вернулись преследователи, ее высочество поднялась с колен. Подошла к секретеру, зазвенела там чем‑то, а потом подозвала меня.

–Держи, Афанасий. Вам понадобятся деньги. У меня нет, сам знаешь. Но вот опаловые серьги и бриллиантовая брошь. Они мои собственные, не фамильные. Эти вещи можно продать. Наверное, они стоят много.

Я попытался возражать, но она и слушать не стала. Чтобы не ввязываться в долгий спор, который сейчас был бы совсем не ко времени, я взял драгоценности, твердо пообещав себе, что верну их ее высочеству в целости и сохранности.

Затем Ксения Георгиевна вынула из шкафа длинный шелковый кушак от китайского халата.

–Привяжи это к шпингалету и спускайся. До земли он не достанет, придется прыгать. Но ведь ты храбрый, ты не побоишься. Храни тебя Господь.

Она перекрестила меня и вдруг поцеловала в щеку – я даже растерялся. И, верно от растерянности, спросил:

–Не передать ли что‑нибудь господину Фандорину?

–Что я его люблю,– коротко ответила ее высочество и подтолкнула меня к окну.

До земли я добрался без членовредительства. Парк преодолел тоже без приключений. У ограды, за которой располагалась Большая Калужская улица, почти пустая в этот вечерний час, остановился. Выждал, когда поблизости не будет прохожих, и очень ловко перебрался на ту сторону – в искусстве лазания через заборы я определенно добился немалых успехов.

Однако как действовать дальше, было неясно. Денег у меня так и не появилось, даже извозчика не наймешь. И куда, собственно, ехать?

Я остановился в нерешительности.

По улице брел мальчишка‑газетчик. Совсем еще недоросток, лет девяти. Кричал что было мочи, хотя покупать его товар здесь вроде бы было некому:

–Свежий «Грошик»! Газета «Грошик!» Газета объявлений! Кому кавалера, а кому неве‑есту! Кому квартеру, а кому хорошее ме‑есто!

Я встрепенулся, вспомнив о пари с Фандориным. Зашарил по карманам в надежде отыскать завалявшийся медный грош или копейку. За подкладкой лежало что‑то круглое, плоское. Старинная серебряная монетка, петровский алтын.

Ну да ничего, авось в темноте не заметит.

Я подозвал газетчика, выдернул у него из сумки сложённый листок, кинул в кружку серебро – зазвенело не хуже, чем медь. Мальчишка как ни в чем не бывало поплелся дальше, выкрикивая свои неуклюжие вирши.

Подойдя к фонарю, я развернул серую бумагу.

И увидел – на первой же полосе, прямо посередине, вершковыми буквами:

Мой орел! Алмаз мой яхонтовый! Прощаю. Люблю. Жду весточки.

Твоя Линда.

Пиши на Почтамт, предъявителю казначейского билета № 137078859

Оно, то самое! Никаких сомнений! И ведь как ловко составлено – никому постороннему, кто про алмаз и обмен не знает, и в голову не придет!

Но увидит ли Фандорин эту газету? Как ему сообщить? Где его теперь искать? Вот незадача!

–Ну как?– раздался из темноты знакомый голос.– Вот что значит н‑настоящая любовь. Это страстное объявление напечатано во всех вечерних газетах.

Я обернулся, потрясенный такой счастливой встречей.

–Ну что вы, Зюкин, так удивились? Ведь ясно было, что, если вы сумеете выбраться из дому, то полезете через ограду. Я т‑только не знал, в каком именно месте. Пришлось ангажировать четырех газетчиков, чтобы разгуливали вдоль забора и погромче выкрикивали про частные объявления. Вы непременно должны были клюнуть. Всё, Зюкин, пари вы проиграли. Плакали ваши замечательные подусники с бакенбардами.

17 мая

Из зеркала на меня смотрела одутловатая, пухлогубая физиономия с намечающимся двойным подбородком и противоестественно белыми щеками. Лишившись усов, расчесанных бакенбардов и пышных подусников, мое лицо словно бы вынырнуло из‑за облака или из тумана и предстало передо мной голым, очевидным и незащищенным. Я был потрясен этим зрелищем – казалось, я вижу самого себя впервые. В каком‑то романе я читал, что человек по мере прожитых лет постепенно создает собственный автопортрет, нанося на гладкий холст своей доставшейся от рождения парсуны узор из морщин, складок, вмятин и выпуклостей. Как известно, морщины могут быть умными и глупыми, добрыми и злыми, веселыми и печальными. И под воздействием этого рисунка, наносимого самой жизнью, одни с годами становятся красивее, а другие уродливее.

Когда прошло первое потрясение и я пригляделся к автопортрету повнимательней, то понял, что не могу с определенностью сказать, доволен ли я этим произведением. Складкой у губ, пожалуй, да: она свидетельствовала о жизненном опыте и безусловной твердости характера. Однако в широкой нижней челюсти угадывалась угрюмость, а обвисшие щеки наводили на мысль о предрасположенности к неудачам. Поразительнее всего было то, что удаление растительности изменило мою внешность куда больше, чем давешняя рыжая борода. Я вдруг перестал быть великокняжеским дворецким и сделался каким‑то комом глины, из которого теперь можно было слепить человека любого происхождения и звания.

Однако Фандорин, изучавший мое новое лицо с видом ценителя живописи, кажется, придерживался иного мнения. Отложив бритву, он пробормотал как бы самому себе:

–Вы плохо поддаетесь маскировке. Важность осталась, чопорная складка на лбу тоже никуда не делась, и посадка г‑головы... Хм, Зюкин, вы на меня совсем непохожи, ни чуточки – разве что рост примерно совпадает... Ну да ничего. Линд знает, что я мастер по части перевоплощений. Столь очевидное несходство как раз может укрепить его людей в уверенности, что вы – это я. Кем бы вас нарядить? Пожалуй, сделаем вас чиновником, класса этак шестого‑седьмого. На меньший чин вы никак не смотритесь. П‑посидите тут, я схожу на Сретенку в магазин готового платья для военных и чиновников. Заодно и себе что‑нибудь присмотрю. У нас в России человеку легче всего спрятаться за мундиром.

Вчера вечером, в той же газете «Грош», где поместил свое развязное объявление доктор Линд, Эраст Петрович нашел извещение о сдаче квартиры:

Сдается на коронацию квартира из семи комнат с обстановкой, посудой и телефоном. У Чистых прудов. 500 рублей. Возможно пользование прислугой за отдельную плату. Архангельский пер., дом стат. сов‑цы Сухоруковой. Спросить в швейцарской.

Количество комнат показалось мне чрезмерным, а цена – с учетом того, что коронационные торжества уже почти закончились – невообразимой, но Фандорин меня не послушал. ;Зато близко от почтамта, ; – сказал он. И еще до исхода вечера мы обосновались в хорошей барской квартире, расположенной на первом этаже нового каменного дома. Швейцар был так рад получить плату вперед, что даже паспортов не спросил.

Выпив чаю в пышно, но довольно безвкусно обставленной столовой, мы обсудили план дальнейших действий. Впрочем, наша беседа скорее являла собой монолог Фандорина, я же в основном слушал. Подозреваю, что для Эраста Петровича так называемое обсуждение было просто размышлением вслух, а обращения ко мне за мнением или советом следовало считать не более чем фигурами речи.

Правда, начал разговор именно я. Демарш Линда и обретение крыши над головой подействовали на меня самым ободряющим образом, так что от прежнего уныния не осталось и следа.

–Дело кажется мне не таким уж сложным,– объявил я.– Мы отправим письмо с изложением условий обмена и займем наблюдательный пост близ окошка, где выдают корреспонденцию для востребования. Когда появится предъявитель казначейского билета, мы незаметно за ним проследим, и он выведет нас к новому убежищу Линда. Вы сами говорили, что у доктора осталось всего два помощника, так что справимся и сами, без полиции.

На мой взгляд, план был весьма дельный, однако Фандорин взглянул на меня так, будто я сморозил какую‑то глупость.

–Вы недооцениваете Линда. Фокус с предъявителем имеет совсем иной смысл. Доктор, конечно, ожидает, что я стану выслеживать его г‑гонца. Линду наверняка уже известно, что я веду собственную игру и что власть мне больше не помогает, а наоборот, за мной охотится. То, о чем знает вся городская полиция, секретом уже не является. Стало быть, Линд думает, что я действую в одиночку. Я буду сидеть на почтамте, высматривая докторова связного, а тем временем кто‑то другой высмотрит меня. Ловец сам попадет в ловушку.

–Как же быть?– растерянно спросил я.

–Идти в ловушку. Д‑другого способа нет. Ведь у меня есть козырь, о котором Линд не догадывается. Этот козырь – вы.

Я приосанился, потому что, не скрою, слышать такое из уст самодовольного Фандорина было приятно.

–Линд не знает, что у меня есть п‑помощник. Я загримирую вас таким хитрым образом, что вы будете похожи – нет, не на Фандорина, а на загримированного Фандорина. Мы с вами почти одного роста, и это самое г‑глав‑ное. Вы существенно корпулентней, но это можно скрыть за счет просторной одежды. Всякий, кто слишком долго будет торчать подле пресловутого окошка, вызовет подозрение, что он‑то и есть замаскированный я.

–Однако при этом нетрудно будет опознать и человека Линда – ведь он тоже станет, как вы выразились, «торчать» где‑то неподалеку.

–Вовсе необязательно. Люди Линда могут с‑сменяться. Мы знаем, что у доктора осталось по меньшей мере два помощника. Они меня интересуют почти так же, как сам Линд. Кто они? Как выглядят? Что нам про них известно?

Я пожал плечами:

–Ничего.

–К сожалению, это действительно так. Спрыгнув в

Подземный склеп усыпальницы, я не успел ничего разглядеть. Как вы, должно быть, помните, на меня сразу накинулся тот увесистый господин, к‑которому я был вынужден раздавить шейную артерию. Пока я с ним возился, Линд успел ретироваться, так и сохранив полнейшее инкогнито. Что же все‑таки хотела сообщить нам про него Эмилия? «Это...» Что «это»? Он недовольно поморщился.

–Да что гадать. Про п‑помощников же можно сказать только одно. Кто‑то из них русский, или во всяком случае много лет прожил в России и в совершенстве владеет языком.

–С чего вы взяли?

Эраст Петрович взглянул на меня с сожалением.

–Текст объявления, Зюкин. По‑вашему, иностранец написал бы про «алмаз яхонтовый»?