Стр. <<<  <<  28 29 30 >>  >>>   | Скачать

Коронация, или последний из романов - cтраница №29


В другой раз зацепил ногой за нечто корнеобразное, при ощупывании оказавшееся человеческой грудной клеткой.

Когда растянулся в третий раз, подо мной что‑то звякнуло. Я схватился за карман – «Орлова» там не оказалось.

В ужасе я крикнул:

–Камень выпал! Фандорин зажег спичку, и я увидел расколотый горшок, в котором тускло поблескивали неровные кружочки. Взял один – серебряная монета, старинная. Но сейчас было не до монет. Неужто я выронил бриллиант не сейчас, а во время одного из предыдущих падений? Тогда отыскать его будет ох как непросто.

Слава богу, с третьей спички Эраст Петрович увидел полузарывшийся в пыль камень и забрал себе, а я после случившегося возражать не посмел. Насыпал себе в карманы две пригоршни монет из клада, и мы побрели дальше.

Не знаю, сколько часов это продолжалось. Иногда мы садились на землю, чтобы передохнуть. Вторую ночь подряд я проводил в подземелье, и, ей‑богу, затрудняюсь сказать, какое из них пришлось мне меньше по вкусу.

Нельзя было даже посмотреть, который час, потому что от сырости спички скоро размокли и загораться не желали. Когда я во второй раз споткнулся о уже знакомые кости, стало ясно, что мы бродим по кругу. Тогда Фандорин сказал:

–Знаете, Зюкин, так дело не пойдет. Вы хотите, чтобы по вашим ребрам бегали к‑крысы? Я передернулся.

–Я тоже не хочу. А значит, хватит фланировать, надеясь на авось. Нужна система. Теперь мы движемся так: строго чередуем п‑повороты. Один раз направо, один раз налево. Вперед!

Но и после введения «системы» мы шли еще очень долго, пока, наконец, вдали не забрезжил слабый свет. Я кинулся к нему первым. Лаз сузился, как‑то весь съежился, и пришлось ползти на четвереньках, но это было ничего, потому что свет делался всё ярче. Уже у самого края я ухватился рукой за холодный, шершавый корень, и он вдруг с сердитым шипением пружинисто рванулся из моих пальцев. Змея! Охнув, я дернулся и ударил макушку о камень. Разглядел на узкой головке заструившейся Прочь черной ленты желтые пятна – это был безобидный уж. Но сердце все равно колотилось, как бешеное.

Нора вывела к подмытому водой берегу реки. Я увидел окутанную утренним туманом темную баржу, крыши складов на той стороне и в некотором отдалении – полукруглые арки железнодорожного моста.– Недалеко же мы с вами п‑продвинулись,– сказал Фандорин, распрямляясь и отряхивая перепачканный кучерский кафтан. От длинной черной бороды он успел избавиться, широкополую шляпу потерял, кажется, еще в склепе.

Я проследил за направлением его взгляда. В нескольких сотнях шагов, озаренные первыми лучами солнца, мягко поблескивали купола Новодевичьего монастыря.

–Очевидно, этим лазом монахи пользовались, чтобы тайно д‑добраться до реки,– предположил Фандорин.– Интересно, для каких целей.

Мне это было совсем не интересно.– А вон и часовня!– показал я.– Идемте скорей. Господа Карнович и Ласовский наверняка нас обыскались. И не столько нас, сколько «Орлова». То‑то обрадуются!

Я улыбнулся. В эту минуту от простора, света, утренней свежести меня переполняло то особое чувство жизненной полноты, которое, вероятно, некогда испытал воскресший из мертвых Лазарь.

–Вы хотите вернуть «Орлова» Карновичу?– недоверчиво спросил Фандорин.

В первое мгновение мне показалось, что я ослышался, но затем я понял, что господин Фандорин, как и я, обрадован благополучным исходом кошмарной ночи и оттого настроен на шутливый лад. Что ж, есть обстоятельства, при которых и Зюкин непрочь пошутить, хоть бы даже и не с самым приятным собеседником.

–Нет, я хочу отнести камень доктору Линду,– ответил я, посредством сдержанной улыбкой давая понять, что оценил шутку и отвечаю ей в тон.

–Ну то‑то же,– с серьезным видом кивнул Эраст Петрович.– Вы ведь понимаете, что если мы отдадим б‑бриллиант властям, то больше его не увидим. Тогда мальчик и Эмилия обречены.

Только теперь до меня дошло, что он вовсе не шутит.

–Вы и вправду намерены вступить с доктором Линдом в самочинный торг?– на всякий случай все же уточнил я.

–Да, а как же иначе?

Мы оба замолчали, уставившись друг на друга с равным недоумением. От моего душевного подъема не осталось и следа. Во рту пересохло от скверного предчувствия.

Фандорин окинул меня взглядом с головы до ног, будто видел впервые и спросил – как мне показалось, с любопытством:

–П‑постойте, Зюкин, разве вы не любите маленького Мику?

–Очень люблю,– удивился я такому вопросу.

–И ведь... к Эмилии вы тоже неравнодушны? Я чувствовал себя очень усталым, мы оба были перепачканы в пыли и глине, пахло травой и рекой – от всего этого возникало ощущение, что обычные условности не имеют значения. Только поэтому я ответил на сей вопиюще нескромный вопрос.

–Мне небезразлична судьба мадемуазель Деклик.

–Итак, на карту поставлена жизнь д‑двоих людей. Людей, которых вы... Ну, скажем, «судьба которых вам небезразлична». И вы готовы пожертвовать этими людьми ради куска шлифованного углерода?

–Есть вещи, которые значат больше, чем любовь,– тихо сказал я и вдруг вспомнил, что то же самое Фандорин не столь давно говорил Ксении Георгиевне.

Это воспоминание было мне неприятно, и я счел нужным уточнить:

–К примеру, честь. Верность. Престиж монархии. Национальные святыни.

Объясняя такие очевидные вещи, я чувствовал себя довольно глупо, но что еще мне оставалось делать?

Помолчав, Фандорин объявил:

–У вас, Зюкин, есть выбор. Видите, у часовни полицейское оцепление? Или вы отправляетесь туда и говорите, что Фандорин скрылся, п‑прихватив с собой «Орлова». Или мы вместе пробуем спасти Эмилию и ребенка. Решайте.

С этими словами он вынул из кармана черную бороду и косматый парик – оказывается, все‑таки приберег – и приладил эту буйную растительность, превратившись в простецкого и диковатого мужика из тех, что съезжаются в большие города на заработки.

Не знаю, почему я с ним остался. Честное слово, не знаю. Я не произнес ни слова, но и с места не тронулся.

–Что, пойдем на к‑каторгу в одной сцепке?– с неуместной веселостью спросил Фандорин и протянул мне руку.

Его пожатие было крепким, мое вялым.

–Посидите здесь и сильно не в‑высовывайтесь. Схожу на рекогносцировку.

Он зашагал в сторону монастыря, а я опустился на колени у воды. Она была чистая, прозрачная, и я сначала напился, а потом, когда рябь успокоилась, рассмотрел отражение своего лица. Вроде бы ничто в нем не изменилось: усы, бакенбарды, выпуклый лоб с залысиной. И все же это было лицо не гоф‑фурьера Зюкина, дворецкого Зеленого Дома и верного слуги престола, а государственного преступника.

* * *

Возвращение Эраста Петровича вывело меня из тоскливого оцепенения, но настроения никак не улучшило.

Оказывается, полицейские и солдаты оцепили не только часовню, но и весь монастырь. Под землей, в лабиринте, уже много часов ведутся поиски. Городовой, с которым поговорил Фандорин, сообщил, что по всем полицейским частям разослан словесный портрет двух опаснейших преступников, совершивших неизвестно какое, но по всей видимости чрезвычайно тяжкое преступление. Выезды из Москвы наглухо перекрыты, и поимка злодеев – вопрос времени. Один из них – худощавый и моложавый брюнет с тонкими усиками; особые приметы – седина на висках и характерное заикание. Другой – и тут Фандорин описал мою скромную персону, причем куда более подробно. Так я узнал, что у меня нос хрящевато‑раздвоенного типа, бородавка не просто на щеке, а в третьей левой доле, и глаза болотно‑желтого оттенка с миндалевидным разрезом.

–Как вам удалось разговорить полицейского?– поразился я.– И потом, неужто ему не показалось подозрительным ваше заикание?

–Для того, чтобы разговорить незнакомого человека, потребно знание п‑психологии и физиогномистики,– с важным видом пояснил Эраст Петрович.– Что же до заикания, то, как вы могли заметить, перевоплощаясь в иную п‑персоналию, я меняю и голос, и манеру разговора, и все прочие речевые особенности. Это уже совсем не я, или, во всяком случае, не совсем я. Заикание – следствие давней к‑контузии, полученной Фандориным, а отнюдь не степенным мужичком, который так уважительно беседовал с господином городовым.

Я только махнул рукой:

–Всей вашей психологии в нынешних обстоятельствах грош цена. Никого мы спасти не можем. Нас бы самих кто спас. Приметы наши полиции известны. Луч‑ше уж пойти и сдаться. Объясним, как и что – простят. Фандорин с возмутительным легкомыслием пожал плечами:

–Дались вам эти приметы. Приметы мы поменяем. Покрасим вас в б‑блондина, оденем чиновником, усы с бакенбардами сбреем...

–Ни за что на свете!– вскричал я.– Я ношу их больше двадцати лет!

–Как угодно, но с вашими, как выражается Линд, favoris de chien, вас и в самом деле легко опознать. Вы в обрекаете себя на сидение в ч‑четырех стенах, а я буду перемещаться по городу совершенно свободно. Эта угроза меня ничуть не испугала, да и думал я уже о другом.

–Представляю, как недоумевают их высочества по поводу моего непонятного исчезновения,– уныло пробормотал я.

–Скорее негодуют,– поправил меня Фандорин.– Со стороны ситуация выглядит довольно недвусмысленно. Разумеется, все решили, что мы с вами сговорились с Линдом, а то и с самого начала действовали с ним заодно. Или же что мы решили в‑воспользоваться случаем, чтобы похитить «Орлова». Именно поэтому полиция нами так и интересуется.

Я застонал. Ну конечно – именно так наше поведение и выглядит!

Понурился и Фандорин. Видно, и до него, наконец, дошло, в каком положении мы очутились из‑за его склонности к авантюрам. Но нет, его, оказывается, печалило совсем другое.

–Ах, Зюкин, какая операция п‑провалилась! Подмена кучера – это было так просто и почти г‑гениально. По рассказам Эмилии я догадался, что возница глухонемой. Это, да еще опущенная на глаза шляпа и густая черная б‑борода облегчили задачу. Кучер теперь в полиции, да только проку от него не будет. Не только безгласен, но и зверообразен. Потому‑то Линд и не побоялся его п‑подставить. Все должно было пройти как по нотам! И мальчика бы спасли, и Линда бы взяли.– Он досадливо махнул рукой.– Ну, не взяли бы живьем, так на месте бы положили, потеря для ч‑человечества небольшая. Мне нужно было только спуститься вниз. Кто бы мог подумать, что ювелир не испугается кинжала? Из‑за этого все и сорвалось. Как служат этому Линду! И чем он их только берет? Нет, это просто невероятно!– Эраст Петрович взволнованно вскочил на ноги.– Чертов бельгиец думал не о себе, а о Линде. Это уж не просто бандитская честь, это самая настоящая беззаветная любовь!

–Откуда вы знаете, что ювелир был бельгиец?

–Что?– рассеянно переспросил он.– А, по выговору. Бельгиец, из Антверпена, вне‑всяких сомнений. Но это неважно. Важно другое. Как БЫ т‑толкуете слова Эмилии? Помните, она крикнула: «Здесь Линд! Это...» Что «это»? Такое ощущение, будто она хотела назвать какое‑то известное нам имя или же некую очень характерную или неожиданную особенность. Если имя, то чье? Если примету, то какую? «Это г‑горбун»? «Это китаец»? «Это женщина»?– Фандорин прищурился.– Насчет китайца или женщины не знаю, всё может быть, но что Линд не горбун, мне известно доподлинно – я бы заметил... Ничего, скоро мы всё узнаем.

Эти последние слова были произнесены с такой спокойной уверенностью, что во мне шевельнулась надежда.

–Итак, Зюкин, д‑давайте рассуждать, взвесим плюсы и минусы нашего положения.– Эраст Петрович сел рядом со мной на песок, взял в ладонь несколько камешков и провел по песку черту.– Мальчик по‑прежнему в руках Линда. Это плохо.– Один камешек, черный, лег слева от черты.– Эмилия тоже стала заложницей. Это опять плохо.

К первому черному камешку присоединился второй.

–А что хорошо‑то?– не выдержал я.– Добавьте к этому, что вся полиция империи, как обычная, так и тайная, охотится не на доктора Линда, а на нас с вами. Что его высочество от перенесенных испытаний тяжело болен и, возможно, даже при смерти. Что Линд, как вы сами говорили, живых свидетелей не оставляет!

Фандорин согласно покивал и положил туда же еще три камешка.

–А теперь посмотрим на дело с д‑другой стороны. Хорошо то, что «Орлов» у нас и мы с вами в крайнем случае, если уж совсем не будет другого выхода, готовы пойти на обмен. Это раз. Хорошо то, что Линд потерял б‑большинство своей банды. Собственно, почти всех: четверых в день похищения, потом всю шайку Культи, а вчера еще пятерых. Эмилия крикнула: «Их трое». Стало быть, у Линда осталось всего двое людей, а первоначально было чуть ли не два десятка. Это два. Наконец, вчера я успел назваться Линду и сообщить ему, на каких условиях возможен обмен. Это три.

Я посмотрел на пять черных камешков, на три белых, и прилива бодрости не ощутил.

–А что толку? Мы же не знаем, где его теперь искать. Да если и знали бы! У нас связаны руки. Мы по Москве и шагу ступить не сможем – сразу арестуют.– Вы выдвинули два тезиса, один из которых несостоятелен, а другой неверен,– с профессорским видом возразил Эраст Петрович.– Неверен ваш последний тезис – что мы ограничены в п‑передвижениях. Как я уже имел честь вам сообщить, изменить внешность совсем несложно. Это Линд ограничен в передвижениях, а не мы. У него на руках обуза – двое пленников: больной ребенок и женщина с весьма решительным характером. Убить их доктор не посмеет, потому что успел д‑достаточно меня изучить и знает – я себя обмануть не дам. Кстати, это еще один наш плюс.– Он доложил четвертый белый камешек.– А что до первого вашего тезиса, то он несостоятелен – по очень п‑простой причине: мы с вами искать Линда не станем, ибо овес за лошадью не Ходит. Линд сам нас найдет.

О, как меня выводила из себя эта его невозмутимая манера, этот менторский тон! Но я старался держать себя в руках.

–Позвольте узнать, с какой это стати Линд будет нас разыскивать? И главное – как?

–Теперь вместо двух тезисов вы выдвинули два вопроса,– с несносным апломбом ухмыльнулся Фандорин.– Извольте. Отвечаю на первый. У нас с д‑доктором классическая торговая ситуация. Есть товар, есть купец. Вернее, два купца, и у каждого свой товар. Товары, потребные мне и имеющиеся у Линда, таковы: во‑первых, маленький Мика; во‑вторых, Эмилия; в‑третьих, шкура самого доктора Линда. Теперь мои товары, на которые зарится наш п‑партнер. Во‑первых, двухсоткаратный бриллиант, без которого вся московская эскапада почтенного доктора будет позорнейшим образом провалена, а Линд к этому не привык. И во‑вторых, моя жизнь. Уверяю вас, у доктора ко мне накопился счет не менее длинный, чем у меня к нему. Так что мы с ним отлично сторгуемся.

Вид у Эраста Петровича при этом был такой, будто речь шла не о схватке с опаснейшим преступником современного мира, а об увлекательном приключении или партии в винт. Я никогда не любил позерства, особенно в серьезных делах, и бравада Фандорина показалась мне неуместной.