Стр. <<<  <<  25 26 27 >>  >>>   | Скачать

Коронация, или последний из романов - cтраница №26


Издалека, будто из самих земных недр, ударил могучий гул колоколов.

–Половина десятого,– взволнованно перебил я лейтенанта.– Началось!

–Несчастный я человек,– горько пожаловался Эндлунг.– Так и не увижу венчания на царство, даром что камер‑юнкер. В прошлую коронацию я еше из Корпуса не вышел. А до следующей уж не доживу – царь моложе меня. Так хотелось посмотреть! У меня и билет на хорошее место запасен. Аккурат напротив Красного крыльца. Сейчас, поди, как раз из Успенского выходят?

–Нет,– ответил я.– Из Успенского это когда еще будет. Я обряд в доскональности знаю. Хотите, расскажу?

–Еще бы!– воскликнул лейтенант и подобрал ноги по‑турецки.

–Стало быть, так,– начал я, припоминая коронационный артикул.– Сейчас к государю с паперти Успенского собора обращается митрополит Московский Сергий и вещает его величеству о тяжком бремени царского служения, а также о великом таинстве миропомазания. Пожалуй, что уже и закончил. На самом почетном месте, у царских врат, среди златотканых придворных мундиров и расшитых жемчугом парадных платий белеют простые мужицкие рубахи и алеют скромные кокошники – это доставленные из Костромской губернии потомки героического Ивана Сусанина, спасителя династии Романовых. Вот государь и государыня по багряной ковровой дорожке шествуют к тронам, воздвигнутым напротив алтаря, и особый трон установлен для ее величества вдовствующей императрицы. Император нынче в Преображенском мундире с красной лентой через плечо. Государыня в серебряно‑белой парче, ожерелье розового жемчуга, а шлейф несут четыре камер‑пажа. Царский трон – древней работы, изготовлен еще для Алексея Михайловича и именуется Алмазным, потому что в него вставлены 870 алмазов, да еще рубины и жемчужины. Первейшие сановники империи держат на бархатных подушках государственные регалии: меч, корону, щит и скипетр, увенчанный прославленным бриллиантом «Орлов».– Я вздохнул, зажмурился и увидел перед собой священный камень, как наяву.– Он весь чистый‑чистый, прозрачнее слезы и немножко отливает зелено‑голубым, как морская вода на солнце. В нем почти 200 каратов, формой он как половинка яйца, только больше, и прекрасней бриллианта нет на всем белом свете

Эндлунг слушал, как завороженный. Я, признаться, тоже увлекся и еще долго расписывал такому благодарному слушателю весь ход великой церемонии, то и дело сверяясь по часам, чтобы не забегать вперед. И как раз, когда я сказал: ;Но вот государь и государыня, поднявшись на Красное крыльцо, свершают пред всем народом троекратный земной поклон. Сейчас грянет артиллерийский салют, ; – вдали и в самом деле грянул гром, не прекращавшийся в течение нескольких минут, ибо, согласно церемониалу, пушки должны были произвести 101 выстрел.

–Как замечательно вы всё описали,– с чувством произнес Эндлунг.– Будто видел всё собственными глазами, даже лучше. Я только не понял про лаковый ящик и человека, который крутит ручку.

–Я сам не очень про это понимаю,– признался я,– однако собственными глазами видел в «Дворцовых ведомостях» извещение, что коронация будет запечатлена на новейшем синематографическом аппарате, для чего нанят специальный манипулятор – он будет крутить ручку, и от этого получится нечто вроде движущихся картинок.

–Чего только не придумают...– Лейтенант тоскливо покосился на серое оконце.– Ну вот, перестали палить, и теперь слышно, как бурчит в брюхе.

Я сдержанно заметил:

–В самом деле, очень хочется есть. Неужто мы умрем от голода?

–Ну что вы, Зюкин,– махнул рукой мой напарник.– От голода мы не умрем. Мы умрем от жажды. Без пищи человек может выжить две, а то и три недели. Без воды же мы не протянем и трех дней.

У меня и в самом деле пересохло в горле, а в нашей камере между тем становилось душновато. Женское платье Эндлунг снял уже давно, оставшись в одних кальсонах и обтягивающей нательной рубахе в сине‑белую полоску, так называемой «тельняшке». Теперь же он снял и тельняшку, и я увидел на его крепком плече татуировку – весьма натуралистичное изображение мужского срама с разноцветными стрекозьими крылышками.

–Это мне в сингапурском борделе изобразили,– пояснил лейтенант, заметив мой смущенный взгляд.– Еще мичманишкой был, вот и умудрил. На спор, для куражу. Теперь на приличной барышне не женишься. Так, видно, и помру холостяком.

Последняя фраза, впрочем, была произнесена без малейшего сожаления.

Всю вторую половину дня я нервно расхаживал по камере, все больше мучаясь голодом, жаждой и бездействием. Время от времени принимался кричать в окно или стучать в дверь – без какого‑либо результата.

А Эндлунг в благодарность за описание коронации занимал меня бесконечными историями о кораблекрушениях и необитаемых островах, где моряки различных национальностей медленно умирали без пищи и воды.

Уже давно стемнело, когда он завел душераздирающий рассказ про одного французского офицера, который был вынужден съесть товарища по несчастью, корабельного каптенармуса.

–И что вы думаете?– оживленно говорил полуголый камер‑юнкер.– После лейтенант Дю Белле показал на суде, что мясо у каптенармуса оказалось нежнейшее, с прослойкой сальца, а на вкус вроде поросятины. Суд лейтенанта, конечно, оправдал, учтя чрезвычайность обстоятельств, а также то, что Дю Белле был единственным сыном у старушки матери.

На этом месте познавательный рассказ прервался, потому что дверь камеры вдруг бесшумно отворилась, и мы оба замигали от яркого света фонаря.

Расплывчатая тень, возникшая в проеме, произнесла голосом Фомы Аникеевича:

–Прошу прощения, Афанасий Степанович. Вчера, конечно, я узнал вас под рыжей бородой, но мне и в голову не пришло, что дело может закончиться так скверно. А нынче на приеме в Грановитой палате я случайно услышал, как двое здешних завсегдатаев шептались и смеялись, поминая некую острастку, которую они задали двум «Блюстителям». Я и подумал, уж не про вас ли это.– Он вошел в темницу и участливо спросил.– Как же вы тут, господа, без воды, еды, света?

–Плохо! Очень плохо!– вскричал Эндлунг и кинулся нашему избавителю на шею. Полагаю, что Фоме Аникеевичу такая порывистость, проявленная потным господином в одних кальсонах, вряд ли могла прийтись по вкусу.

–Это камер‑юнкер нашего двора Филипп Николаевич Эндлунг,– представил я.– А это Фома Аникеевич Савостьянов, дворецкий его высочества московского генерал‑губернатора.– И, покончив с необходимой формальностью, скорей спросил о главном.– Что с Михаилом Георгиевичем? Освобожден?

Фома Аникеевич развел руками:

–Об этом мне ничего неизвестно. У нас собственное несчастье. Князь Глинский застрелился. Такая беда.

–Как застрелился?– поразился я.– Разве он не дрался с лордом Бэнвиллом?

–Сказано – застрелился. Найден в Петровско‑Разумовском парке с огнестрельной раной в сердце.

–Значит, не повезло корнетику.– Эндлунг стал натягивать платье.– Англичанин не промазал. Жаль. Славный был мальчуган, хоть и бардаш.

15 мая

–... А еще помощник буфетчика расколотил блюдо для дичи из севрского сервиза. Я пока распорядился оштрафовать его на половину месячного жалованья, а остальное на ваше усмотрение. Теперь о горничной ее высочества Петрищевой. Лакей Крючков донес, что она была замечена в кустах с камердинером господина Фандорина в весьма недвусмысленном виде. Я никаких мер предпринимать не стал, ибо не знаю, как у вас заведено обходиться с подобного сорта вольностями...

–На первый раз – внушение,– пояснил я Сомову, отрываясь от тарелки.– На второй раз – взашей. Если понесла – выходное пособие. У нас с этим строго.

За окнами светало, а в кухне горел свет. Я с большой охотой съел разогретый суп и принялся за котлетки де‑Роган. Больше суток без маковой росинки во рту – это вам не шутки.

После того, как Фома Аникеевич извлек нас с Эндлунгом из заточения, наши с лейтенантом пути разошлись. Он отправился в Варьете, чтобы переодеться. Звал и меня, говорил, что девочки ночуют в комнатах при театре – и накормят, и напоят, и приласкают.

Но у меня имелись дела поважней. Причем хозяйственные заботы в число сих важных дел не входили, и помощника я выслушивал довольно невнимательно.

–Как прошла коронация?– спросил я, прикидывая, может ли Сомов что‑либо знать о вчерашней операции. Вроде бы не должен, но человек он, кажется, неглупый, проницательный. Во всяком случае о причинах моего отсутствия не задал ни единого вопроса. Как бы этак понебрежнее поинтересоваться, не привезли ли из Ильинского Михаила Георгиевича?

–Полное великолепие. Но,– Сомов понизил голос,– среди наших поговаривают, что были нехорошие предзнаменования...

Я насторожился. Нехорошие предзнаменования в такой день – это не пустяки. Коронация – событие исключительное, тут каждая мелочь имеет значение. У нас среди дворцовых есть такие гадальщики, что весь ход церемонии по часам раскладывают, чтоб определить, как будет проистекать царствие и на каком его отрезке следует ожидать потрясений. Это, положим, суеверие, но бывают приметы, от которых не отмахнешься. Например, в коронацию Александра Освободителя на вечернем приеме ни с того ни с сего на столе вдруг лопнула бутылка с шампанским – будто бомба взорвалась. Тогда, в 1856 году, бомбистов еще и в заводе не было, поэтому никто не знал, как истолковать этакий казус. Лишь много позже, через четверть века, прояснилось. А на прошлой коронации государь раньше положенного возложил корону на чело, и наши зашептались, что царствие будет недолгим. Так и вышло.

–Сначала,– оглянувшись на дверь, стал рассказывать Сомов,– когда куафер прилаживал ее величеству корону к прическе, от волнения слишком сильно ткнул заколкой – так что государыня вскрикнула. До крови уколол... А потом, уже после начала шествия, у его величества внезапно оборвалась цепь ордена Андрея Первозванного, и прямо наземь! Про заколку только наши знают, но оказию с орденом заметили многие.

Да, нехорошо, подумал я. Однако могло быть куда хуже. Главное – венчание на царство состоялось, все‑таки доктор Линд не сорвал этого высокоторжественного события.

–Что англичане?– неопределенно спросил я, не зная, известно ли в Эрмитаже о дуэли.

–Лорд Бэнвилл уехал. Вчера, в полдень. Даже на коронации не присутствовал. Оставил записку его высочеству и съехал. Бледный весь и сердитый. То ли обижен, то ли заболел. Оставил щедрейшие наградные всему старшему персоналу. Вам, Афанасий Степанович, золотую гинею.

–Поменяйте на рубли и от моего имени раздайте поровну Липпсу и обоим кучерам, они хорошо поработали,– сказал я, решив, что от этого душегуба мне наградных не нужно.– А что же мистер Карр?

–Остался. Лорд и своего дворецкого ему оставил – отбыл в одиночестве.

–Что мадемуазель Деклик, не скучает без воспитанника?– с деланой небрежностью наконец подступился я к самому важному.

В коридоре послышались тихие шаги. Я обернулся и увидел Фандорина. Он был в домашней венгерской куртке с шнурами, с сеточкой на волосах, в войлочных туфлях. Весь гладкий, мягко ступающий, с мерцающими в полутьме глазами – ну чисто кот.

–Ночной швейцар сказал мне, что вы в‑вернулись. А где Эндлунг?– спросил он безо всякого приветствия.

Из вопроса об Эндлунге следовало предположить, что Павел Георгиевич рассказал Фандорину о нашей экспедиции. Несмотря на сильнейшую неприязнь, которую вызывал у меня этот человек, мне не терпелось с ним поговорить.

–Ступайте, Корней Селифанович,– сказал я помощнику, и тот, умный человек, немедленно удалился.– С господином камер‑юнкером все в порядке,– коротко ответил я, и чтобы предупредить дальнейшие неприятные расспросы, добавил.– К сожалению, мы попусту потратили время.

–У нас тоже не всё гладко,– сказал Фандорин, присаживаясь.– Вы ведь исчезли п‑позавчера вечером, когда Эмилия еще не вернулась. Она отлично справилась с заданием, и мы с точностью определили тайное убежище Линда. Оказалось, что он прячет ребенка в усыпальнице княжны Бахметьевой, это такая часовня с подземным склепом, выстроенная близ стены Новодевичьего монастыря. Княжна покончила с собой от несчастной любви лет сто тому назад, хоронить в монастыре ее не дали, вот безутешные родители и возвели нечто вроде мавзолея. С тех пор род Бахметьевых пресекся, часовня обветшала, на двери ржавый замок. Однако это одна видимость. Мадемуазель рассказывает, что, когда ее вводили с завязанными глазами в холодное помещение, она всякий раз слышала звук хорошо смазанных петель. Архитектурного плана часовни раздобыть не удалось, известно лишь, что сама усыпальница находится в п‑подземелье.

Эраст Петрович стал чертить пальцем на столе:

–Вчера еще на рассвете п‑приготовились. Это <он поставил хлебницу>– монастырь. Вот – часовня <сбоку Пристроил солонку>. Вокруг пустырь, тут – пруд <он плеснул на клеенку немного чаю>. В общем незаметно не подберешься. Расставили людей по изрядному периметру, замаскировали. Внутрь лезть не стали.

–Почему?– спросил я.

–Дело в том, Зюкин, что вокруг Новодевичьего монастыря еще со Смутных времен вся земля изрыта подземными лазами. То поляки осаждали, то Лжедмитрий, то позднее стрельцы подкапывались, чтоб царевну Софью из неволи вызволить. Я уверен, что Линд, как субъект п‑предусмотрительный и осторожный, выбрал именно это место неспроста. Там должен быть путь отхода, это всегдашняя его тактика. Поэтому я решил действовать по‑другому. Он сдвинул брови, вздохнул.

–Вчера передача камня была назначена на пять часов п‑пополудни, так как венчание должно было завершиться в два. Сразу после церемонии «Орлова» вынули из скипетра...

–Дозволение на обмен получено?!– воскликнул я.– Значит, она ошиблась, и Михаила Георгиевича всё‑таки решено спасти!

–Кто она?– сразу же вцепился Фандорин, однако понял по моему виду, что ответа не будет, и продолжил.

–;Орлова; мне вверили с одним условием. Я дал гарантию, что камень ни в каком случае у Линда не останется. Ни в каком случае,– со значением повторил он.

Я кивнул:

–То есть, если придется выбирать между жизнью его высочества и бриллиантом...

–Вот именно.

–Но как можно быть уверенным, что «Орлов» не достанется доктору? Разве госпожа Деклик сможет ему помешать? И потом, вы сами говорите, подземные ходы...

–Я поставил Линду условие, переданное Эмилией еще позавчера. Поскольку речь идет не об обычной драгоценности, а о священной реликвии, б‑бриллиант не может быть доверен слабой женщине. Гувернантку будет сопровождать хранитель. Один, без оружия, так что нападения Линду можно не опасаться...

–Кто же этот хранитель?

–Я,– грустно молвил Фандорин.– Хорошо было придумано, правда?

–И что же?

–Ничего не вышло. Я загримировался старым, сутулым камер‑лакеем, да, видно, недостаточно тщательно. Мы с Эмилией больше часа простояли в Храме. К нам никто не подошел. А позавчера, когда она была одна, никаких затруднений не возникло. Снова записка, закрытая карета в одном из ближних п‑переулков, и так далее. Вчера же мы прождали до четверти седьмого и вернулись обратно не солоно хлебавши.