Стр. <<<  <<  24 25 26 >>  >>>   | Скачать

Коронация, или последний из романов - cтраница №25


А дальше произошло вот что.

Лсрд Бэнвилл с невнятным криком выбежал из‑за своей колонны, в несколько прыжков преодолел расстояние до столика, схватил мистера Карра за плечи и оттащил в сторону, выкрикивая что‑то на своем шепелявом наречии.

Симеон Александрович вскочил на ноги, вцепился мистеру Карру в платье и потянул обратно. Я тоже приподнялся, понимая, что на моих глазах разворачивается отвратительный, опасный для монархии скандал, однако дальнейшее превзошло мои наихудшие опасения. Бэнвилл выпустил мистера Карра и с размаху влепил его высочеству звонкую оплеуху!

Музыка оборвалась, танцовщица испуганно присела на корточки, и стало очень‑очень тихо. Слышно было только, как возбужденно дышит лорд Бэнвилл.

Это было неслыханно! Оскорбление действием, нанесенное августейшему дому! Да еще иностранцем! Кажется, я застонал вслух, и довольно громко.

И лишь в следующую минуту я сообразил, что никакой августейшей особы здесь нет и быть не может. Пощечину получил некий господин Филадор, человек в алой маске.

Брови Симеона Александровича растерянно изогнулись – кажется, в такие ситуации его высочеству попадать еще не доводилось. Генерал‑губернатор непроизвольно схватился за ушибленную щеку и сделал шаг назад.

Милорд же, более не проявлявший ни малейших признаков волнения, неспешно потянул с руки белую перчатку. О боже! Вот сейчас и в самом деле произойдет непоправимое – последует вызов на дуэль, причем публичный. Бэнвилл назовет свое имя, и тогда его высочеству сохранить инкогнито уже не удастся!

Фома Аникеевич двинулся вперед, но его опередила Коломбина. Подбежала к милорду и быстро – раз, два, три, четыре – отвесила британцу целый град затрещин, еще более громких, чем та, что досталась Симеону Александровичу. У Бэнвилла только голова моталась из стороны в сторону.

–Я – князь Глинский!– вскричал адъютант по‑французски, срывая с себя маску. Он был очень хорош собой в эту минуту – и не барышня, и не юноша, а некое особенное существо, похожее на архангелов со старинных итальянских картин.– Вы, сударь, нарушили устав нашего клуба, и за это я требую от вас удовлетворения!

Бэнвилл тоже снял маску, и я словно впервые увидел его по‑настоящему. Огненный взгляд, жесткие складки от крыльев носа, бескровные губы и два алых пятна на щеках. Страшнее лица мне никогда еще видеть не приходилось. Как я мог считать этого вурдалака безобидным чудаком!

–Я – Доналд Невилл Ламберт, одиннадцатый виконт Бэнвилл. И вы, князь, получите от меня полное удовлетворение. А я от вас.

Фома Аникеевич набросил великому князю на плечи плащ и деликатно потянул за локоть. Ах, какой молодец! Сохранил полнейшее присутствие духа в таких отчаянных обстоятельствах. Генерал‑губернатору, пусть даже в маске, невозможно присутствовать при вызове на дуэль. Ведь это уже не просто скандал, а уголовное преступление, пресечение которых является священной обязанностью административной власти.

Его высочество и Фома Аникеевич поспешно удалились. Мистер Карр, придерживая полумаску, упорхнул за ними.

Распорядитель махнул аккомпаниатору, тот вновь ударил по клавишам, и чем закончился разговор милорда с князем, я не слышал. Почти сразу же они вышли в сопровождении еще двух господ, один из которых был в смокинге, а другой в дамском платье и перчатках до локтя.

Поступок юного адъютанта вызвал у меня искреннее восхищение. Вот вам и тапетка! Пожертвовать карьерой, репутацией, поставить на карту самое жизнь – и все ради спасения любимого начальника, который к тому же обходился с ним не самым милосердным образом.

Скандал, казалось, лишь оживил веселье. После танца живота раздались звуки залихватского канкана, и сразу три господина в юбках пустились в пляс, взвизгивая и высоко задирая ноги. Мы с Эндлунгом встретились глазами и, не сговариваясь, поднялись. Оставаться здесь далее было незачем.

Нимфа немедленно вскочила на ноги.

–Да‑да, пойдем,– шепнула она, крепко обхватив меня за локоть.– Я вся горю.

Рассудив, что на улице мне будет нетрудно избавиться от этой беспардонной особы, я направился к выходу, однако нимфа потянула меня в противоположном направлении.

–Нет же, дурачок. Не туда. Здесь внизу, в подвале, отличные кабинеты! Ты же обещал меня отделать так, что я надолго запомню...

Здесь мое терпение лопнуло.

–Сударь, позвольте руку,– сухо сказал я.– Я спешу.

–;Сударь?!; – ахнула нимфа, будто я обложил ее площадной бранью. И пронзительно крикнула.– Господа! Он назвал меня «сударь»! Это не наш, господа!

Она брезгливо отшатнулась в сторону. Сбоку кто‑то сказал:

–Я и смотрю, борода вроде как фальшивая!

Крепкий господин в голубой визитке дернул меня за неронову бороду, и она самым предательским образом скособочилась.

–Ну, мерзавец, гнусный шпион, ты за это ответишь!– нехорошо оскалился решительный господин, размахнулся, и я едва увернулся от его увесистого кулака.

–Руки прочь!– взревел Эндлунг, кидаясь к моему обидчику, и по всем правилам английского бокса сделал ему хук в челюсть.

От этого удара господин в голубой визитке опрокинулся на полено здесь уже к нам бросились со всех сторон.

–Господа, это «Блюстители»!– закричал кто‑то.– Их тут целая шайка! Бей их!

На меня обрушились тумаки и пинки со всех сторон, от одного, пришедшегося в живот, перехватило дыхание. Я согнулся пополам, меня сбили с ног и уж не дали подняться.

Эндлунг, кажется, оказывал отчаянное сопротивление, но силы были слишком неравны. Вскоре мы уже стояли бок о бок, и каждого держал добрый десяток рук.

Повсюду были дышащие ненавистью лица.

–Это «Блюстители», квадраты! Свиньи! Опричники! Убить их, господа, как они наших!

На меня обрушились новые удары. Во рту стало солоно, зашатался зуб.

–В «Пытошную» их, пусть там сдохнут!– выкрикнул кто‑то.– Чтоб другим неповадно было!

Это зловещее предложение пришлось остальным по вкусу.

Нас выволокли в коридор и потащили вниз по какой‑то узкой лестнице. Я только уворачивался от пинков, зато Эндлунг ругался разными морскими словами и бился за каждую ступеньку. В конце концов нас пронесли на руках по тускло освещенному проходу без единого окна и швырнули в темную комнату. Я больно ударился спиной об пол, сзади захлопнулась железная дверь.

Когда глаза немного привыкли к мраку, я увидел в дальнем верхнем углу маленький серый прямоугольник. Держась за стену, приблизился. Это было окошко, но не дотянуться – высоко.

Повернувшись туда, куда, по моим расчетам, должны были бросить Эндлунга, я спросил:

–Они что, с ума посходили, эти господа? Какие еще квадраты? Какие блюстители?

Невидимый в темноте лейтенант закряхтел, сплюнул.

–....................– произнес он с глубоким чувством слова, которых я повторять не буду.– Зуб с коронкой сломали. Квадраты – это все мужчины‑негомосексуалисты, то есть в том числе и мы с вами. А «Блюстители», Зюкин,– это тайное общество, оберегающее честь династии и древних российских родов от позора и поношения. Неужто не слыхали? В позапрошлом году они заставили отравиться этого... ну как его... композитора... черт, фамилию не вспомню. За то, что оттапетил NN <Эндлунг назвал имя одного из молоденьких великих князей, которое я тем более повторять не стану>. А в прошлом году кинули в Неву старого бугра Квитковского, ударявшего по юным правоведам. Вот за этих‑то самых «Блюстителей» нас и приняли. Хорошо еще, что на месте не растерзали. Стало быть, будем околевать в этом подвале от голода и жажды. Вот он, понедельничек, тринадцатое.

Лейтенант заворочался на полу, очевидно, устраиваясь поудобнее, и философски заметил:

–А нагасакский гадальщик напророчил мне смерть в морском сражении. Вот и верь после этого предсказаниям.

14 мая

Проснувшись, я едва смог распрямить члены. Спать на каменном полу, хоть бы даже и покрытом ковром, было жестко и холодно. Накануне я долго не мог успокоиться. То принимался ходить вдоль стен, то пробовал ковырять галстучной заколкой в замке‑до тех пор, пока не почувствовал, что мои силы на исходе. Лег. Думал, не усну, и завидовал Эндлунгу, безмятежно похрапывавшему из темноты. Однако в конце концов сон сморил и меня. Не могу сказать, чтобы он был освежающим – очнулся я весь разбитый. А лейтенант по‑прежнему сладко спал, подложив под голову локоть, и всё ему, толстокожему, было нипочем.

Позу, в которой почивал мой товарищ по несчастью, я смог рассмотреть, потому что в нашем узилище было уже не черным‑черно, через окошко в темницу проникал серый, тусклый свет. Я поднялся и прихрамывая подошел поближе. Окошко оказалось зарешеченным и разглядеть через него что‑либо не удалось. Очевидно, оно выходило в нишу, расположенную много ниже уровня улицы. А в том, что ниша выходит именно на улицу, сомнений не было – я разобрал приглушенный стук колес, конское ржание, свисток городового. Из всего этого следовало, что утро не такое уж раннее. Я достал из кармашка часы. Почти девять. Что думают в Эрмитаже по поводу нашего отсутствия? Ах, сегодня их высочествам будет не до нас – коронация. Да и потом, когда Павел Георгиевич расскажет о нашей с Эндлунгом миссии, это ничего не даст. Ведь Бэнвилл с Карром в том, что с нами случилось, невиновны. Неужто и в самом деле околевать в этом каменном мешке?

Я осмотрелся по сторонам. Высокий мрачный потолок. Голые стены, совсем пустые.

Вдруг, приглядевшись, я увидел, что стены вовсе не пустые – на них были развешаны какие‑то непонятные предметы. Я подошел поближе и задрожал от ужаса. Впервые в жизни понял, что холодный пот – не фигура речи, а истинное явление натуры: непроизвольно дотронулся до лба, и он оказался весь липкий, мокрый и холодный.

На стенах в строгом геометрическом порядке располагались ржавые цепи с кандалами, чудовищные шипастые бичи, семихвостные плети и прочие орудия, предназначенные для бесчеловечных истязаний.

Нас действительно заточили в пыточный застенок!

Я не считаю себя трусом, но тут у меня вырвался настоящий вопль ужаса.

Эндлунг оторвал голову от локтя, сонно замигал, глядя по сторонам. Сказал зевая:

–Доброе утро, Афанасий Степаныч. Только не говорите мне, что оно никакое не доброе. Я это и так вижу по вашей перекошенной физиономии.

Я показал дрожащим пальцем на орудия пыток. Лейтенант так и замер с разинутым ртом, не завершив зевок. Присвистнул, легко поднялся и снял со стены сначала кандалы, потом страшный бич. Повертел и так, и этак, покачал головой.

–Ох, проказники. Взгляните‑ка...

Я боязливо взял бич и увидел, что он не кожаный, а совсем легкий и мягкий, из шелка. Оковы тоже оказались бутафорскими, железные обручи для запястий и щиколоток изнутри были проложены толстой стеганой тканью.

–Зачем это?– недоуменно спросил я.

–Надо полагать, что этот кабинет предназначен для садически‑мазохических забав,– с видом знатока пояснил Эйдлунг.

–Каких забав?

–Зюкин, нельзя быть таким игнорамусом, при ваших‑то талантах. Все люди делятся на две категории.– Он наставительно поднял палец.– Тех, кто любит мучить других, и тех, кто любит, чтобы его мучили. Первых зовут садистами, вторых мазохистами, уж не помню, почему. Вот вы, например, несомненный мазохист. Я читал, что именно мазохисты чаще всего идут в прислугу. А я, скорее, садист, потому что ужасно не люблю, когда меня колотят по мордасам, как вот давеча. Самые лучшие супружеские и дружеские пары образуются из садиста и мазохиста – один дает то, что потребно другому. То есть, проще говоря, я вас лупцую и всяко обижаю, а вам это как пряник. Понятно?

Нет, мне это было совсем непонятно, но я вспомнил загадочные слова вчерашней нимфы и предположил, что в странной теории Эндлунга, возможно, есть доля истины.

Относительно кнутов и цепей я успокоился, но и без того причин для терзаний у меня было сколько угодно. Во‑первых, собственная участь. Неужто нас и вправду собрались заморить здесь голодом и жаждой?

Мы подошли к внешней стене, лейтенант встал мне на плечи и долго кричал в окошко зычным голосом, но с улицы нас явно не слышали. Потом мы стали колотить в дверь. Изнутри она была обита войлоком, и удары выходили глухими. А снаружи не доносилось ни единого звука.

Во‑вторых, меня угнетала глупость создавшегося положения. Вчера мадемуазель Деклик должна была установить местонахождение Линда. Сегодня Фандорин будет проводить операцию по освобождению Михаила Георгиевича, а я сижу тут, как мышь в мышеловке, и всё по собственной дурости.

Ну а в‑третьих, очень хотелось есть. Ведь вчера не ужинали.

Я поневоле вздохнул.

–А вы, Зюкин, молодцом,– сказал несколько осипший от криков Эндлунг.– Я всегда про таких, как вы, говорил, что в тихом омуте черти водятся. И по красоткам ходок, и лихой товарищ, и не плакса. Хрена ли вам в лакейской службе? Переходите лучше к нам на «Ретви‑зан» старшим каптенармусом. Наши вас с дорогой душой примут‑еще бы, великокняжеский дворецкий. Всем прочим кораблям нос утрем. Нет, право. Переведетесь с придворной службы в морские чиновники, это можно устроить. Будете приняты в кают‑компании на равных, а то сколько можно в чужие чашки кофей разливать.

Славно поплаваем, ей‑богу. Я же помню, вы качку отлично переносите. Эх, Зюкин, не были вы в Александрии!– Лейтенант закатил глаза.– Himmeldonnerwetter, какие бордели! Вам там непременно понравится с вашим вкусом на петиток – попадаются такие финтифлюшечки, прямо на ладошку посадить, но при этом с полной оснасткой. Верите ли, талия – вот такусенькая, а тут всё вот этак и вот этак.– Он показал округлыми жестами.

–Я‑то сам всегда обожал женщин в теле, но понимаю и вас – в петитных тоже есть своя привлекательность. Расскажите мне про Снежневскую, как товарищ товарищу.

–Эндлунг положил мне руку на плечо и заглянул в глаза.– Чем эта полька всех так проняла? Верно ли говорят, что в минуты страсти она издает некие особенные звуки, от которых мужчины сходят с ума, как спутники Одиссея от пения сирен? Ну же!– Он подтолкнул меня .локтем и подмигнул.– Полли говорит, что во время их единственного свидания никаких особенных песнопений от нее не слышал, но Полли еще совсем щенок и вряд ли сумел распалить в вашей полечке истинную страсть, а вы мужчина опытный. Расскажите, что вам стоит! Все равно живыми мы отсюда не выберемся. Очень любопытно узнать, что за звуки такие.– И лейтенант пропел.– «Слышу, слышу звуки польки, звуки польки неземной».

Ни о каких страстных звуках, якобы издаваемых Изабеллой Фелициановной, мне, разумеется, ничего известно не было, а если б и было, то я не стал бы откровенничать на подобные материи, что и постарался выразить соответствующим выражением лица.

Эндлунг огорченно вздохнул:

–Значит, врут? Или скрытничаете? Ну ладно, не хотите говорить, и не надо, хоть это и не по‑товарищески. У моряков этак секретничать не принято. Знаете, когда месяцами не видишь берега, хорошо посидеть в кают‑компании, рассказывая друг дружке всякие такие истории...