Стр. <<<  <<  21 22 23 >>  >>>   | Скачать

Коронация, или последний из романов - cтраница №22


–К черту шампанское! Я весь горю. Беллочка, без тебя я здесь был, как в аду. О, если б ты только знала!... Но после, после... Расстегни этот проклятый воротник!

–Нет, это невыносимо!– донесся из шкафа прерывающийся шепот.

–Сумасшедший... Вся семья сумасшедшие... Ты начал что‑то говорить о Полли?

–Мальчишка совсем отбился от рук! Решено, я отправляю его на Тихий океан. Ты знаешь, по‑моему, он к тебе неравнодушен. Сопляк. Я знаю, что могу полностью на тебя положиться, однако учти, что в плавании он подхватил дурную болезнь...

Гардероб качнулся, хлопнула дверца.

–Он лжет!– истошно закричал Павел Георгиевич.

–Я вылечился! Ах, подлец!

–Что‑о‑о?!– страшным голосом взревел Георгий Александрович.– Как ты... Да как ты... посмел?!

В ужасе я приоткрыл дверцу и увидел такое, что было бы невозможно представить и в самом кошмарном Сне: их высочества вцепились друг другу в горло, причем Павел Георгиевич лягал отца носком сапога по лодыжкам, а Георгий Александрович выкручивал сыну ухо.

Изабелла Фелициановна попробовала было вклиниться между дерущимися, но генерал‑адмирал слегка задел маленькую балерину локтем, и она отлетела к постели.

–Афанасий!– повелительно крикнула Снежневская.

–Они убьют друг друга!

Я выскочил из гардероба, готовый принять на себя удары обеих сторон, но это не понадобилось, потому что их высочества уставились на меня во все глаза, и от этого сражение прекратилось само собой.

Я случайно увидел в трюмо свое отражение и содрогнулся. Волосы растрепаны, бакенбарды всклокочены, а к плечу прицепилось что‑то розовое, кружевное – то ли лиф, то ли панталоны. От совершеннейшей потерянности я сдернул постыдный предмет и спрятал его в карман.

–Не... не будет ли каких‑нибудь приказаний?– пролепетал я.

Их высочества переглянулись, и вид у обоих был такой, будто с ними вдруг заговорил гобелен или стенной барельеф. Во всяком случае, угроза сыно – или отцеубийства явно отпала, и я вновь поразился присутствию духа и остроте ума Изабеллы Фелициановны.

Судя по всему, о том же подумали и их высочества, потому что одновременно сказали почти одно и то же.

–Ну, Белла, ты удивительнейшая женщина,– пробасил Георгий Александрович.

А Павел Георгиевич пропел растерянным тенорком:

–Изабо, я никогда тебя не пойму...– Ваши высочества,– вскинулся я, осознав, в каком кощунственном заблуждении пребывают великие князья.

–Я вовсе... Я не...

Но Павел Георгиевич, не выслушав, обернулся к Снежневской и с детской обидой воскликнул:

–Ему, ему, значит, можно, а мне нельзя? Я вовсе утратил дар речи, не зная, как разрешить эту ужасную ситуацию.

–Афанасий,– твердо сказала Изабелла Фелициановна.– Сходите в гостиную и принесите коньяку. Да не забудьте нарезать лимон.

Я с неимоверным облегчением бросился выполнять приказание и, честно говоря, не слишком торопился возвращаться. Когда же вошел с подносом, застал совсем другую картину: балерина стояла, а их высочества сидели по обе стороны от нее на пуфиках. Мне некстати вспомнилось представление цирка Чинизелли, куда мы с мадемуазель водили Михаила Георгиевича на Пасху. Там на тумбах сидели рычащие львы, а между ними расхаживала храбрая тоненькая дрессировщица с огромным хлыстом в руке. Сходство усугублялось еще и тем, что ростом все трое – стоящая Снежневская и сидящие великие князья – были вровень.

–... Люблю вас обоих,– услышал я и остановился в дверях, потому что соваться с коньяком было явно не ко времени.– Вы оба мне родные – и ты, Джорджи, и ты, Полли. Вы ведь тоже друг друга любите, правда? Разве есть на свете что‑нибудь драгоценнее нежной привязанности и родственных чувств? Мы же не какие‑нибудь вульгарные мещане! Зачем ненавидеть, если можно любить? Зачем ссориться, если можно дружить? Не поедет Полли ни в какой Владивосток, нам будет без него плохо, а ему без нас. И мы отлично всё устроим. Полли, когда у тебя дежурство в гвардейском экипаже?

–По вторникам и пятницам, захлопал глазами Павел Георгиевич.

–А у тебя, Джорджи, когда заседания в министерстве и Государственном совете?

Георгий Александрович с несколько туповатым (прошу прощения, но иного определения подобрать не могу) видом ответил:

–По понедельникам и четвергам. А что?

–Видите как удобно!– обрадовалась Снежневская.– Вот всё и устроилось! Ты, Джорджи, будешь приходить ко мне во вторник и пятницу. А ты, Полли, в понедельник и четверг. И мы все будем очень‑очень любить друг друга. А ссориться не станем вовсе, потому что не из‑за чего.

–Ты любишь его так же, как меня?– набычился генерал‑адмирал.

–Да, потому что он твой сын. Он так на тебя похож.

–А... а Афанасия?– оглянулся на меня ошарашенный Павел Георгиевич.

Глаза Изабеллы Фелициановны блеснули, и мне вдруг показалось, что эта ужасная, невозможная, монструозная сцена ей совсем не в тягость.

–И Афанасия.– Честное слово, она мне подмигнула! Не может быть – видимо, померещилось, или же у нее от нервов чуть дернулся уголок глаза.– Но по‑другому. Он ведь не Романов, а у меня странная судьба. Я могу любить только мужчин этой фамилии.

А вот последнее прозвучало уже совершенно серьезно, как будто в эту минуту госпожа Снежневская сделала для себя какое‑то удивительное и, возможно, не очень радостное открытие.

13 мая

Я оказался в ложном и мучительном положении, из которого не знал, как выбраться.

С одной стороны, после вчерашнего объяснения в «Лоскутной» натянутость между великими князьями счастливо завершилась, и за завтраком они взирали друг на друга с искренним расположением, на мой взгляд, напоминая уже не столько отца с сыном, сколько двух товарищей – это не могло не радовать.

С другой стороны, когда, войдя в столовую с кофейником, я поклонился и пожелал всем доброго утра, оба посмотрели на меня с особенным выражением и вместо обычного кивка тоже сказали «Доброе утро». От этого я совсем смешался и, кажется, даже покраснел.

Нужно было каким‑то образом снять с себя чудовищное подозрение, но я совершенно не представлял, как завести с их высочествами разговор на подобную тему.

Когда наливал кофе Георгию Александровичу, тот покачал головой и с укоризной, но в то же время, по‑моему, и не без одобрения, прогудел вполголоса:

–Хорош...

Моя рука дрогнула, и я впервые в жизни пролил несколько капель прямо на блюдце.

Павел Георгиевич не произнес ни слова упрека, но поблагодарил за кофе, а это было еще хуже.

Я стоял у двери и жестоко страдал.

Мистер Карр стрекотал без умолку, делая изящные движения своими тонкими белыми руками – кажется, рассказывал про оперу, во всяком случае я разобрал несколько раз повторенное слово «Khovanstchina». Лорд Бэнвилл к столу не вышел по причине мигрени.

Надо будет подойти к Георгию Александровичу и сказать так, придумал я: «Мнение, сложившееся у вашего высочества в отношении моей предполагаемой связи с известной вам особой, не имеет ничего общего с действительностью, а в шкафу я оказался исключительно из‑за того, что вышеупомянутая особа хотела избежать компрометации Павла Георгиевича. Что же до объявленной ею любви к моей скромной персоне, то, если столь лестное для меня чувство и имеет место быть, так без малейших намеков на страсть неплатонического свойства».

Нет, пожалуй, это слишком запутано и, хуже того, игриво. А если сказать так: «Благоговение, с которым я отношусь как к особам августейшей фамилии, так и к их сердечным увлечениям, ни в коем случае не позволило бы мне даже в самых диких фантазиях вообразить, что...» В этот миг я случайно встретился взглядом с лейтенантом Эндлунгом, который изобразил на лице восхищение, подняв брови, потом подмигнул, да еще показал из‑под скатерти большой палец, из чего можно было сделать вывод, что Павел Георгиевич всё ему рассказал. Лишь с огромным трудом мне удалось сохранить вид невозмутимости.

Воистину Господу было угодно подвергнуть меня тяжким испытаниям.

Когда выходили из‑за стола, Ксения Георгиевна шепнула мне:

–Зайди.

И минут через пять я с тяжелым сердцем отправился к ней в комнату, уже зная, что ничего хорошего меня там не ожидает.

Великая княжна успела переодеться в платье для прогулок и надеть шляпку с вуалью, из‑под которой решительно поблескивали ее удлиненные, красивого разреза глаза.

–Я хочу прокатиться в ландо,– сказала она.– Сегодня такой светлый, солнечный день. Поедешь за кучера, как когда‑то в детстве.

Я поклонился, ощущая неимоверное облегчение.

–Какую пару прикажете запрячь?

–Рыжую, она резвее.

–Сию минуту.

Но напрасно у меня отлегло от сердца. Когда я подкатил к крыльцу, Ксения Георгиевна села не одна, а с Фандориным, смотревшимся истинным денди в сером цилиндре, сером же сюртуке и перламутровом галстуке с жемчужной заколкой. Теперь стало понятно, почему ее высочество пожелала, чтобы на козлы сел я, а не кучер Савелий.

Поехали через парк, по аллее, потом Ксения Георгиевна велела поворачивать в сторону Воробьевых гор. Экипаж был новехонький, на резиновых буферах, ездить на таком одно удовольствие – не трясет, не кидает, а лишь слегка покачивает.

Пока кони бежали рысцой меж деревьев, негромкий разговор за моей спиной сливался в приглушенный фон, однако на Большой Калужской задул сильный попутный ветер. Он подхватывал каждое произнесенное слово и доносил до моих ушей, в результате чего я поневоле оказался в роли подслушивающего, и поделать тут ничего было нельзя.

–...а остальное не имеет значения,– вот первое, что принес ветер (голос принадлежал ее высочеству).– Увезите меня. Все равно куда. С вами я поеду хоть на край света. Нет, правда, не кривитесь! Мы можем уехать в Америку. Я читала, что там нет ни титулов, ни сословных предрассудков. Ну что вы всё молчите?

Я хлестнул ни в чем не повинных лошадей, и они припустили быстрее.

–Сословные п‑предрассудки есть и в Америке, но не в них дело...

–А в чем?

–Во всём... Мне сорок лет, вам д‑девятнадцать. Это раз. Я, как выразился давеча Карнович, «лицо без определенных занятий», а вы, Ксения, великая княжна. Это два. Я слишком хорошо знаю жизнь, вы не знаете ее вовсе. Это три. А главное вот что: я принадлежу только себе, вы же принадлежите России. Мы не сможем быть счастливы.

Его всегдашняя манера нумеровать доводы в данном случае показалась мне неуместной, однако следовало признать, что сейчас Эраст Петрович говорил как ответственный человек. Судя по наступившему молчанию, его справедливые слова отрезвили ее высочество. Минуту спустя она тихо спросила:

–Вы меня не любите? И здесь он всё испортил!

–Я этого не г‑говорил. Вы... вы лишили меня д‑душевного равновесия,– залепетал Фандорин, заикаясь больше обычного.– Я не д‑думал, что такое еще может со мной произойти, но к‑кажется произошло...

–Так вы меня любите? Любите?– допытывалась она.– Если да, всё остальное неважно. Если нет – тем более. Одно слово, всего одно слово. Ну?

У меня сжалось сердце от того, сколько надежды и страха прозвучало в голосе Ксении Георгиевны, и в то же время в эту минуту я не мог не восхищаться ее решительностью и благородной прямотой.

Разумеется, коварный соблазнитель ответил:

–Да, я люблю в‑вас.

Еще бы он посмел не любить ее высочество!

–Во всяком с‑случае, влюблен,– тут же поправился Фандорин.– Простите, но я буду г‑говорить совершенно честно. Вы совсем вскружили м‑мне голову, но... Я не уверен... что дело только в вас... Может быть, сыграла роль и м‑магия титула... Тогда это стыдно... Я б‑боюсь оказаться недостойным вашей любви...

Пожалуй, он сейчас был жалок, этот героический господин. Во всяком случае, по сравнению с ее высочеством, готовой бросить ради чувства всё, а в данном случае слово «всё» обозначало столь многое, что дух захватывало.

–И еще...– Он заговорил сдержанней и печальней.– Я не согласен с вами в том, что всё кроме любви неважно. Есть вещи более существенные, чем любовь. Пожалуй, это главный урок, к‑который я извлек из своей жизни.

Ксения Георгиевна звенящим голосом сказала:

–Эраст Петрович, вы были у жизни плохим учеником.– И крикнула, обращаясь ко мне.– Афанасий, поворачиваем обратно!

Больше за всю дорогу меж ними не было произнесено ни слова.

Совещание, предшествовавшее отъезду мадемуазель на очередную встречу с Линдом, прошло без меня, поскольку никто из великих князей там не присутствовал и напитки не подавались.

Я томился в коридоре, и теперь, когда опасения за Ксению Георгиевну несколько утратили остроту, мог сосредотрчиться на самом важном – судьбе маленького пленника. Слова премудрой госпожи Снежневской о том, что придется пожертовать меньшим ради большего, переворачивали мне всю душу, но ведь Изабелла Фелициановна не знала о фандоринском плане. Еще оставалась надежда – всё зависело от того, сумеет ли мадемуазель вычислить местонахождение тайника.

Совещание продолжалось недолго. Я подстерег мадемуазель в коридоре, и она сказала мне по‑французски:

–Только бы не сбиться. Я не спала всю минувшую ночь – тренировала память. Эраст сказал, что самое лучшее средство для этого – учить стихи, смысл которых не вполне понятен. Я выучила отрывок из вашего ужасного поэта Пушкина. Вот послушайте.

О вы, котохых тхепетали

Евхопы сильны племена,

О галлы хищные (се sont nous, les francais (Это мы, французы (фр )))!

И вы в могилы пали.

О стхах! О гхозны вхемена!

Где ты, любимый сын и счастья, и Беллоны (il parle de Napoleon

(Он имеет в вицу Наполеона (фр ))),

Пхезхевший пхавды глас, и веху, и закон,

В гохдыне возмечтав мечом низвехгнуть тхоны!

Исчез, как утхом стхашный сон!

После этого запоминать скрипы колес будет сплошным удовольствием. Только бы не сбиться, только бы не сбиться! Сегодня ведь наш последний шанс. Я очень нервничаю.

Да, я видел, что за ее наигранной жизнерадостностью, за всей этой веселой болтовней скрывается глубокое волнение.

Я хотел сказать, что очень боюсь за нее. Ведь Фандорин говорил, что доктор Линд не оставляет свидетелей. Ему ничего не стоит убить посредницу, когда она станет не нужна. Если уж в высших сферах готовы поставить крест на жизни Михаила Георгиевича, то кого озаботит гибель какой‑то там гувернантки?

–Мне не следовало бежать тогда за каретой. Это была непростительная ошибка,– наконец произнес я по‑русски.– Видите, теперь вот вам приходиться за меня отдуваться.

Вышло совсем не то и не так, да еще влезло слово «отдуваться», вряд ли известное иностранке. И тем не менее мадемуазель прекрасно меня поняла.

–Не нужно так бояться, Атанас,– улыбнулась она, впервые назвав меня по имени, которое в ее устах неожиданно приобрело какое‑то кавказское звучание.– Сегодня Линд не будет меня убивать. Я еще должна завтха пхивезти «Охлов».