Стр. <<<  <<  19 20 21 >>  >>>   | Скачать

Коронация, или последний из романов - cтраница №20


–Вы, Зюкин, сильно повредили делу, сообщив о нашем плане Карновичу. Многообещающая нить оборвана. Культя убит. Четверо из его банды, включая оглушенного мной часового, взяты живьем, но толку от них никакого нет. Один использовался для с‑слежения за Эрмитажем. Другой был кучером на карете, за которой вы пытались гнаться. Это он стегнул вас кнутом, помните? Но кто сидел в карете, он не знает, даже детского крика не расслышал. Культя велел ему сесть на козлы на Николо‑Ямской, проехать определенным маршрутом и потом слезть у Андроникова монастыря. А там он уступил место другому кучеру, по виду нерусскому. Вот и всё. Культя, по крайней мере, знал, г‑где у Линда логово. А теперь мы остались с пустыми руками. Так что гнев Масы можно понять. Теперь, когда ясно, что вы живы и почти целы, моего помощника наконец выпустят из‑под ареста, а то я без него как без рук.

Я потрогал лоб и нащупал изрядную шишку. Так мне и надо.

–И что, нет совсем никаких зацепок?– Мой голос дрогнул от сознания всей тяжести допущенной ошибки.

–Теперь остается уповать только на м‑мадемуазель Деклик. Моя фантазия, увы, исчерпана. Сударыня, расскажите Афанасию Степановичу о ваших поездках к Линду вчера и сегодня.

–Как, вы с тех пор уже успели побывать у него дважды?– удивился я и обернулся к серому окну. Который же нынче час?

–Да, сегодня встхеча была хано утхом,– ответила мадемуазель.– Вы позволите мне говохить на фханцуз‑ски? Это будет более быстхо.

И, действительно, в пять минут изложила мне события, произошедшие за время моего вынужденного неприсутствия.

Вчера, в субботу, ее вновь вызвали из церкви запиской. Карета (не та, что накануне, но очень на нее похожая и тоже с заколоченными окнами) ждала в соседнем переулке. Кучер был тот же – бородатый, безмолвный, в низко надвинутой шляпе. Пятьдесят четыре минуты спустя (на сей раз мадемуазель получила от Фандорина часы с фосфоресцирующими стрелками) ей снова завязали глаза, и она оказалась в уже знакомом подземелье. На сей раз повязку на несколько мгновений сняли, чтобы она могла взглянуть на Михаила Георгиевича. Мальчик лежал с закрытыми глазами, но был жив. Оглядываться гувернантке запретили, и она увидела лишь голую каменную стену, тускло освещенную свечой, и сундук, который заменял его высочеству постель.

Сегодня с утра всё повторилось. Доктору Линду достался эгрет‑фонтан из бриллиантов и сапфиров. В те несколько секунд, когда мадемуазель была без повязки, она успела рассмотреть маленького пленника получше. Он был по‑прежнему в забытье, сильно осунулся, левая ручка забинтована. Мадемуазель коснулась рукой его лба и ощутила сильный жар.

В этом месте рассказ мадемуазель прервался, но она быстро взяла себя в руки.

–Скорей бы всё это закончилось,– сказала она с восхитившей меня сдержанностью.– Долго такого существования Мишель не выдержит. Он крепкий, здоровый ребенок, но всему есть предел.

–Вы видели Линда? Хотя бы краешком глаза?– с надеждой спросил я.

–Нет. Повязку снимали не более чем на десять секунд и строго‑настрого запрещали оборачиваться. Я только чувствовала, что у меня за спиной стоит несколько человек.

У меня тоскливо заныло под ложечкой.

–Так значит, поиск нисколько не продвинулся?

Мадемуазель и Фандорин переглянулись – как мне показалось, с заговорщическим видом, и я ощутил укол почти физической боли: они были вдвоем, вместе, а я остался в стороне, один.

–Кое‑что у нас все‑таки есть,– с загадочным видом произнес Фандорин и, понизив голос, будто сообщал некую важную тайну, добавил.– Я научил Эмилию считать скрип колес.

В первый миг я понял только одно – он назвал мадемуазель Деклик по имени! Неужто их дружба зашла так далеко? И только затем попробовал вникнуть в значение произнесенных слов. Не получилось.

–Скрип колес?

–Ну да. Любая ось, даже идеально смазанная, издает скрип, который, если п‑прислушаться, являет собой циклическое повторение одного и того же набора звуков.

–Ну и что?

–Один цикл, Зюкин,– это один поворот. Достаточно сосчитать, сколько раз обернулось колесо, и вы узнаете, какое расстояние проехала карета. Колеса на каретах фаэтонного типа, которым отдают предпочтение п‑похитители, имеют стандартный размер – если по метрической системе, то метр сорок в диаметре. Длина окружности, таким образом, в соответствии с законами геометрии, равняется четырем метрам восьмидесяти сантиметрам. Остальное просто. Мадемуазель считает и запоминает количество оборотов от угла до угла. Повороты экипажа легко ощутимы по накрену вправо или влево. Мы не производим слежки за каретой, чтобы не вспугнуть преступников, однако, в каком направлении Эмилию увозят первоначально, видим. Д‑дальнейшее же зависит от ее внимательности и памяти. Таким образом,– продолжил Фандорин голосом учителя, излагающего геометрическую задачку,– если нам известно количество и направление поворотов, а т‑также расстояние между поворотами, мы можем определить место, где прячут ребенка.

–И что, определили?– в радостном волнении вскричал я.

–Не так быстро, Зюкин, не так б‑быстро,– улыбнулся Фандорин.– Молчаливый кучер нарочно едет н прямым путем, а петляет‑видно, проверяет, нет ли «хвоста». Так что задача Эмилии очень непроста. Вчера и сегодня мы с ней прошли пешком по пути следования кареты, сверяя ее наблюдения с г‑географией.

–И что же?– спросил я, представив, как мадемуазель идет по улице, опершись на руку изящного кавалера. Оба серьезны, объединены общим делом, а я тем временем валяюсь в кровати бесполезной колодой.

–Оба раза карета, поплутав по п‑переулкам, выехала на Зубовскую площадь – это подтверждают и наблюдения Эмилии, которые слышала в этом месте маршрута шум множества экипажей и гул голосов.

–А дальше?

Мадемуазель сконфуженно оглянулась на Фандорина (этот короткий, доверительный взгляд снова царапнул меня по самому сердцу) и, словно оправдываясь, сказала:

–Мсье Зюкин, вчера я смогла запомнить одиннадцать поворотов, сегодня тринадцать.– Она прищурилась и с запинкой произнесла.– Двадцать два, влево; сорок один, вправо; тридцать четыре, влево; восемнадцать, вправо; девяносто, влево; четырнадцать, вправо; сто сорок три, вправо; тридцать семь, вправо; двадцать пять, вправо; сто пятнадцать, вправо (и здесь, посередине, примерно на пятидесятом обороте, шум площади); пятьдесят два, влево; шестьдесят, вправо; потом снова вправо, но сколько – уже не помню. Я очень старалась, но все равно сбилась...

Я был потрясен.

–Господи, да как вы и столько‑то запомнили?

–Не забывайте, мой друг, ведь я учительница,– мягко улыбнулась она, а я покраснел, еще не решив, как следует истолковать это обращение, «mon ami», и допустима ли при наших отношениях подобная фамильярность.

–Но завтра все повторится, и вы снова собьетесь,– сказал я, на всякий случай принимая строгий вид.– У человеческой памяти, даже самой развитой, имеются свои пределы.

Улыбка, которой Фандорин встретил это мое замечание, мне очень не понравилась. Так улыбаются лепету несмышленого ребенка.

–Эмилии не придется все запоминать с самого начала п‑пути. После Зубовской площади карета оба раза двигалась одним и тем же маршрутом, и последний п‑поворот, твердо запомнившийся нашей разведчице – стык Оболенского и Олсуфьевского переулков. Куда экипаж отправился далее, мы не знаем, но эта точка определена совершенно точно. Оттуда до конечного пункта уже недалеко – каких‑нибудь десять‑пятнадцать минут.

–За пятнадцать минут карета может отъехать на добрых три‑четыре версты в любом направлении,– заметил я слишком уже заносчивому Эрасту Петровичу.– Вы что же, станете обыскивать такое огромное пространство? Да это побольше всего Васильевского острова!

Он улыбнулся еще несносней.

–Коронация, Зюкин, послезавтра. Тогда мы должны передать доктору Линду «Орлова», и игра закончится. А завтра Эмилия отправится в з‑заколоченной карете еще раз, чтобы внести последний взнос – какую‑то диадему‑бандо из желтых бриллиантов и опалов.

Я невольно застонал. Бесценное бандо в виде цветочной гирлянды! Да это наиглавнейшее сокровище во всем coffret ее величества!

–Разумеется, мне п‑пришлось дать императрице слово чести, что и бандо, и все предыдущие безделушки будут возвращены в целости и сохранности,– с неподражаемой самоуверенностью заявил Фандорин.– Кстати говоря, я, кажется, не упомянул одно существенное обстоятельство. После того, как Карнович вломился в нашу с вами хитровскую операцию, будто слон в посудную лавку, общее руководство д‑действиями против Линда поручено мне, а начальнику дворцовой полиции и московскому обер‑полицмейстеру запрещено вмешиваться под страхом суда.

Неслыханно! Доверить расследование, от которого без преувеличения зависит судьба царской династии, частному лицу! Это означало, что Эраст Петрович Фандорин в настоящий момент является самой важной фигурой во всем российском государстве, и я взглянул на него уже совсем по‑иному.

–Эмилия начнет отсчет от п‑поворота с Оболенского на Олсуфьевский,– уже безо всякой улыбки, с серьезнейшим выражением лица пояснил он.– И тут уж мадемуазель с ее великолепной памятью ни за что не собьется.

–Ваше высокородие, но как мадемуазель Деклик поймет, что достигла нужного поворота?

–Очень просто, Зюкин. Я увижу, в какую карету ее посадят на этот раз. Следить за ней, разумеется, не стану, а сразу в Олсуфьевский. Когда увижу, как подъезжает экипаж, зазвоню в колокольчик. Это и будет сигналом для Эмилии.

–Но не покажется ли это кучеру подозрительным? С чего это вдруг прилично одетый господин вроде вас станет звонит в колокольчик? А может быть, просто арестовать этого кучера и пусть расскажет, где прячется Линд?

Фандорин вздохнул.

–Именно так, вероятно, и поступил бы полицмейстер Ласовский. Линд наверняка предвидит подобную возможность, однако почему‑то совсем ее не б‑боится. У меня есть на этот счет некоторые предположения, но не стану сейчас в них вдаваться. Что же до приличного господина, то вы меня, право, обижаете. Вы ведь, кажется, видели, что я отлично умею преображаться. Я ведь, Зюкин, буду не только в колокольчик звенеть, но еще и кричать.

И вдруг пронзительно загнусавил с сильным татарским акцентом, делая вид, что трясет колокольчиком:

–Старьем берем – копейк даем! Бумажка‑стекляшка берем! Рваный порток‑морток! Ржавый ложка‑поварешка! Барахло даешь – деньга берешь!

Мадемуазель засмеялась – по‑моему, впервые за все эти дни. Во всяком случае, в моем присутствии.

–Ну, мсье Зюкин, вы отдыхайте, а мы с Эрастом совершим небольшую прогулку: побродим вокруг Девичье Поле, Цахицынская, Погодинская, Плюсчиха,– старательно выговорила она названия московских улиц, а у меня отозвалось только Эраст.

Какой он ей «Эраст»!

–Я совершенно здоров,– уверил я их обоих,– и желал бы составить вам компанию.

Фандорин поднялся, покачал головой:

–Компанию нам составит Маса. Боюсь, что он на вас все еще сердит. И за время, проведенное в к‑каталажке, вряд ли подобрел. Лежите уж.

Лежать я, разумеется, не стал, но и занять себя было нечем, ибо Сомов окончательно завладел всеми моими обязанностями и, следует отдать ему должное, недурно с ними справился – во всяком случае, я не обнаружил каких‑либо серьезных упущений, хотя тщательнейшим образом проверил и порядок в комнатах, и посуду, и конюшню, и даже состояние дверных ручек. Ну, разве что велел в спальне ее высочества заменить розы на анемоны и убрать пустую бутылку, закатившуюся под кровать лейтенанта Эндлунга.

Итак, я был отставлен от дел, избит (что самое неприятное – за дело), унижен перед мадемуазель Деклик, а более всего меня мучило кошмарное видение: Михаил Георгиевич, томящийся в сыром подземелье. Потрясение, насилие, физические муки, продолжительное воздействие наркотика – все эти травмы, перенесенные в столь нежном возрасте, еще дадут себя знать. Страшно подумать, как отразятся они на характере и душевном здоровье великого князя. Но сейчас тревожиться из‑за этого было еще рано. Сначала требовалось вызволить его высочество из лап жестокого доктора Линда.

И я пообещал себе, что прощу Фандорину всё, если только он сумеет спасти ребенка.

К ужину вернулись наши, присутствовавшие на церемонии освящения Государственного знамени в Оружейной палате.

В коридоре Ксения Георгиевна взяла меня за рукав и тихо спросила:

–Где Эраст Петрович?

Кажется, ее высочеству было угодно сделать меня конфидентом своей affaire de coeur (Сердечное дело (фр.)), а мне совершенно не хотелось принимать на себя эту двусмысленную роль.

–Господин Фандорин уехал с мадемуазель Деклик,– бесстрастно ответил я, поклонившись и как бы забыв разогнуться, чтобы не встречаться с великой княжной взглядом.

Ксения Георгиевна, кажется, была неприятно удивлена.

–С Эмилией? Но зачем?

–Это связано с планами по освобождению Михаила Георгиевича,– не стал я вдаваться в подробности, желая побыстрее закончить этот разговор.

–Ах, я такая эгоистка!– На глазах у великой княжны выступили слезы.– Я скверная, скверная! Бедный Мика! Нет, я все время о нем думаю, я молилась за него всю ночь...– Тут она вдруг покраснела и поправилась.– Ну, почти всю ночь...

От этих слов, расценить которые можно было только в одном смысле, настроение у меня совсем испортилось, и, боюсь, во время ужина я недостаточно внимательно относился к своим обязанностям.

А ведь трапеза была особенная, устроенная в честь наших британских гостей по случаю дня рождения ее величества английской королевы, которую в Семье называют просто Грэнни, искренне почитают и сердечно любят. Последний раз «бабушку всея Европы» я видел этой весной в Ницце, когда королева Виктория устраивала партию Ксении Георгиевны с принцем Олафом. Императрица индийская, владычица первой мировой державы показалась мне сильно постаревшей, но все еще крепкой. Наши дворцовые поговаривают, что после кончины супруга она долгие годы состояла в связи со своим лакеем, но глядя на эту почтенную, величественную особу, поверить в подобное было трудно. Впрочем, про августейших особ всегда болтают нивесть что – никогда не следует придавать значения слухам, пока они не получили формального подтверждения. Я, во всяком случае, в своем присутствии сплетен о ее британском величестве не поощряю.

Устроив ужин в честь Грэнни, Георгий Александрович желал хотя бы отчасти искупить недостаток внимания, оказываемый английским гостям из‑за обрушившегося на Зеленый дом несчастья. Подготовкой распорядился Сомов, мне же оставалось лишь проверить сервировку и меню – всё было безукоризненно.

Веселья не вышло, хотя Энддунг старался изо всех сил, да и Георгий Александрович вел себя, как подобает истинно гостеприимному хозяину. Но усилия были тщетны: Павел Георгиевич сидел мрачный и к пище не прикасался, только пил вино; Ксения Георгиевна выглядела рассеянной; милорд и мистер Карр друг на друга не смотрели, а шуткам лейтенанта смеялись как‑то чересчур громко, словно намеренно изображали полнейшую беззаботность. То и дело повисали протяженные паузы, верное свидетельство провалившегося вечера.