Стр. <<<  <<  18 19 20 >>  >>>   | Скачать

Коронация, или последний из романов - cтраница №19


–Свои соображения я буду г‑готов изложить после завтрашней поездки госпожи Деклик,– ответил Эраст Петрович, посмев даже не повернуть головы в сторону его высочества. И вполголоса, как бы самому себе, прибавил.– Шепотом? Это интересно... Прошу у ваших высочеств позволения откланяться.– Он щелкнул крышкой брегета.– Уже девять часов, а у меня сегодня вечером еще есть кое‑какие неотложные дела.

Да‑да, вспомнил я. Сход шайки однорукого.

Сделав вид, что хочу вынести переполненную пепельницу, я догнал Фандорина в коридоре.

–Ваше высокородие,– попросил я, заставив себя просительно улыбнуться.– Возьмите меня с собой. Я не буду вам обузой, а, может быть, даже пригожусь.

Пускай этот хлыщ был мне глубоко отвратителен, но сейчас такие пустяки не имели никакого значения. Я знал, что ночью не усну – всё буду слышать жалобный голосок мечущегося в бреду Михаила Георгиевича. Очень возможно, что Карнович прав и фандоринский план – полнейшая чушь, но и это лучше, чем бездействие.

Эраст Петрович испытующе посмотрел мне в глаза.

–Что ж, Зюкин. Вчера я понял, что вы не трус. Если хотите, идемте с нами. Надеюсь, вы понимаете, в какое опасное дело ввязываетесь?

* * *

Мы с японцем остались за поворотом, вперед пошел один Фандорин.

Осторожно высунувшись из‑за угла, я смотрел, как Эраст Петрович, вновь наряженный «фартовым», идет своей пружинистой походочкой по середине мостовой. В небе сиял острый и кривой, как турецкий ятаган, месяц, и ночную хитровскую улицу было видно так ярко, будто горели фонари.

Фандорин спустился к подвальным воротам, и я услышал, как он спросил:

–Кода, ты?

Ответа было не разобрать.

–Я – Стрый, из варшавских лихачей,– весело сказал Эраст Петрович, приближаясь к невидимому с моего места часовому.– Мы с Кодой кумаки не разлей вода. Ваши‑то все? И Культя причамал?... Да знаю я маляву, знаю. Сейчас...

Послышался резкий звук, словно кто‑то с размаху расколол полено, и Маса подтолкнул меня: пора.

Мы проскочили открытое место, сбежали вниз. Фандорин, согнувшись, рассматривал врезанную в ворота дверь. Рядом, привалившись к стене, сидел вихрастый парень с закатившимися глазами и судорожно разевал рот, как вынутая из воды рыба.

–Хитрая д‑дверь,– озабоченно сказал Эраст Петрович.– Видите, проволока? Как в хорошем магазине – когда входишь, звенит колокольчик. Но ведь мы люди скромные, верно? Мы проволоку вот так, ножичком. Зачем людей от беседы отвлекать? Тем более что господин Культя, оказывается, уже прибыл, или, как п‑принято говорить в здешнем бомонде, «причамал».

Я не мог взять в толк, чего это Фандорин так весел. У меня от волнения (надеюсь, что это было именно волнение, а не страх) поклацывали зубы, а он чуть ли не руки потирал и вообще держался так, будто мы затеяли некое радостное, хоть и не вполне пристойное развлечение. Помнится, подобным образом вел себя Эндлунг перед тем, как повезти Павла Георгиевича в какое‑нибудь злачное место. Я слышал, что есть порода людей, для которых опасность – вроде вина для пьяницы или дурмана для пропащего опиумиста. Очевидно, к этому разряду относился и бывший статский советник. Во всяком случае, это объясняло бы многое в его поведении и поступках.

Фандорин тихонько толкнул дверь, и она отворилась без скрипа – стало быть, петли были хорошо смазаны.

Я увидел покатый спуск, озаренный багровыми отсветами пламени. Где‑то внизу горел костер или факелы.

Мы спустились по довольно узкому проходу шагов на двадцать, и Фандорин, шедший впереди, вскинул руку. Стали слышны гулкие, подхваченные каменными сводами голоса. Мои глаза немного свыклись с мраком, и я увидел, что проход образован двумя штабелями старинных дубовых бочек, прогнивших от времени и сырости.

Эраст Петрович вдруг пригнулся и проскользнул в зазор между бочек. Мы последовали за ним.

Оказалось, что огромные деревянные емкости стоят невплотную, и щели меж ними образуют некое подобие лабиринта. Мы бесшумно крались этим извилистым путем, определяя направление по бликам на потолке и звучу голосов, делавшихся все более слышными, так что вскоре я уже мог различать отдельные слова, хоть и не всегда понимал их значение.

–...завтра... за базлан макитру пробурю... когда свистну, тогда и кукарекнешь...

Эраст Петрович свернул в узкий лаз и двигаться перестал, замер. Я высунулся из‑за его плеча, и увидел диковинную, зловещую картину.

Посреди открытого и довольно обширного пространства, со всех сторон окруженного рядами темных бочек, стоял дощатый стол. Вокруг стояло несколько железных треног, в которые были воткнуты факелы. Огонь мигал и потрескивал, к сводчатому потолку тянулись струйки верного дыма.

За столом сидели шестеро: один во главе, пятеро по остальным трем сторонам. Вожака я мог разглядеть лучше, чем прочих, потому что он был повернут лицом как раз в нашу сторону. Я увидел грубое и сильное лицо с выступающим лбом, резкими складками вдоль рта, расширяющейся нижней челюстью, но мое внимание привлекло даже не лицо, а правая рука главаря, лежавшая на столе. Вместо кисти она заканчивалась трехзубой вилкой!

Культя – а это вне всякого сомнения был он – ткнул своей невероятной рукой в стоящее перед ним блюдо, подцепил кусок мяса и отправил в рот.

–Никто не кукарекает,– сказал один из сидевших спиной.– Гутора нет. Нешто мы без понятия. Но ты хоть стукалку навесь. В чем мазан‑то, а? Чё мы тут тыримся? Чё пухнем? Уж невмочь портки тереть. Вина не пей, в листки не чеши. Этак околеешь.

Остальные заворочались, зашумели, выказывая явное согласие говорившему.

Культя неторопливо жевал, поглядывая на них глубоко посаженными, тонущими в подбровных тенях глазами – лишь искорки поблескивали. Дал своим товарищам немного пошуметь, а потом вдруг с размаху ударил вилкой по блюду. Раздался треск, и крепкая глиняная посудина раскололась пополам. Сразу стало тихо.

–Я те дам винолистки,– негромко протянул вожак и сплюнул на сторону непрожеванный лоскут мяса.– Тут такой мазан – раз в жизни бывает, да не во всякой еще жизни. Большой человек нам доверился. И если сыщется гнида, кто мне тухлянку затешет, вот энтой вот вилкой всю требуху выковырну и жрать заставлю.

Он помолчал, и по застывшим позам разбойников я понял, что прозвучавшая угроза – не фигура речи, а вполне буквальное обещание. У меня по телу пробежали мурашки.

–Ты, Культя, не пужай,– сказал всё тот же, очевидно, самый отчаянный из шайки.– Ты толком разрисуй. Чё нас за сявок держат? Ну, на шухере пару раз поторчали, бакланов каких‑то попасли. Рази это мазан? Мы ж волки, а не псы какие.

–Не вашего ума дело,– отрезал главарь.– Будете чирикать, как велю.– Он подался вперед.– Тут, Топор, такая буза, что вам знать не надо, крепче спать будете. А зачем нас в дело позвали, еще впереди. Мы себя покажем. И вот что, братва. Как мазан отвиснет, будем лапти кидать.

–С Хитровки?– спросил кто‑то.– Или с города?

–Дура! С Расеи,– веско обронил Культя.– За такие дела сыскари нас на жилки растянут.

–Как это с Расеи?– вскинулся тот, кого он назвал Топором.– А где же жить‑то? В Туретчине что ли? Так я по‑ихнему не знаю.

Культя оскалил щербатый рот:

–Ништо, Топорик, у тебя такой слам будет, что басурманы сами по‑твоему балакать станут. Верьте, братва, Культя пустыху не гоняет. Намаслимся так – кажному маслица до гроба хватит.

–А не ссучит нас твой большой человек?– с сомнением спросил все тот же скептик.

–Не из таковских. Самый честной голован во всем белом свете. Наш Король против него тля.

–Собой‑то он каков, человек этот? Поди; орел?

Я заметил, как напрягся Фандорин в ожидании атаманова ответа.

Вопрос привел Культю в явное смущение. Он поковырял вилкой в зубе, словно колеблясь, говорить или нет. Но все‑таки решился:

–Полоскать не стану – не знаю. Это такой человек, что запросто к нему не под сыпешься. С ним свои фартовые причамали – вот уж те орлы, не вам чета... Человек этот по‑нашему вовсе не говорит. Видел я его один раз. В подполе навроде нашего, только помене и мало без света. Говорю вам, человек сурьезный, воздух зря не трясет. Сидит впотьмах, личности не видать. Шепнет толмачу, тот по‑нашему пересказывает. Это наш Король глотку дерет. А тут Европа. Шепот – он послышней крика будет.

Это замечание, хоть и прозвучавшее из уст законченного преступника, поразило меня своей психологической точностью. В самом деле, чем меньше человек повышает голос, тем больше к нему прислушиваются и лучше слышат. Вот покойный государь никогда ни на кого не кричал. И обер‑прокурор Синода, всесильный Константин Петрович тоже тихонько так шелестит. Да взять хоть Фандорина – до чего нешумен, а как начнет говорит , августейшие особы каждому слову внимают.

–Ишь ты. важно. А где у тя с человеком энтим стреха была?

Фандорин привстал, я тоже задержал дыхание. Неужто скажет?

В это самое мгновение раздался оглушительный треск, отозвавшийся заполошным эхом под сводами подвала, с каменного потолка прямо на стол посыпалась каменная крошка.

–Ни с места, меррррзавцы!– донесся оглушительный, многократно усиленный рупором голос.– Я полковник Карнович. Вы все на мушке. Следующая пуля – тому, кто дернется с места.

–М‑м‑м‑м,– услышал я страдальческий стон Фандорина.

Полковник и в самом деле появился как‑то очень уж не ко времени, но, с другой стороны, арестование всей шайки, и, главное, самого Культи должно было дать лазейку к доктору Линду. Ай да Карнович, как ловко он прикинулся, что полученные от меня сведения нисколько его не интересуют!

Бандиты разом обернулись, но я не успел толком разглядеть их лиц, потому что Культя крикнул:

–Суши светило!– и разбойники кинулись врассыпную, опрокинув все три факела.

В погребе стало темно, но совсем ненадолго. Через секунду черноту со всех сторон пронизали длинные, злые сполохи огня, а грохот поднялся такой, что у меня заложило уши.

Фандорин дернул меня за руку, и мы оба повалились на пол.

–Лежите тихо, Зюкин!– крикнул он.– Тут уже ничего не сделаешь.

Мне показалось, что стрельба не утихала очень долго, время от времени перемежаемая воплями боли и громогласными командами Карновича:

–Корнеев, ты где? Давай со своими вправо1 Миллер, десять человек влево! Фонарей, фонарей сюда!

Вскоре по подвалу зашарили лучи света – по бочкам, перевернутому столу, двум неподвижным телам на полу. Пальба прекратилась так же внезапно, как началась.

–Выходить с поднятыми руками!– крикнул Карнович.– Все равно никуда не денетесь. Дом оцеплен. Культя первый!

–Вот те Культя!

Из дальнего угла вновь выплеснуло языком пламени, и лучи разом метнулись к тому месту – я увидел перевернутую бочку, а над ней силуэт головы и плеч.

–Убьют, б‑болваны,– зло процедил Фандорин.

Грянул оглушительный залп, и от бочки во все стороны полетела щепа, потом снова и снова. Из угла никто больше не отстреливался.

–Сдаемся!– крикнули из темноты.– Начальник, не пали!

Один за другим, высоко воздев руки, на открытое место вышли трое, причем двое едва держались на ногах. Культи среди них не было.

Эраст Петрович поднялся и вышел из укрытия. Мы с Масой последовали за ним.

–Добрый вечер,– иронически приветствовал Фандорина полковник, со всех сторон окруженный рослыми молодцами в статском платье.– Какая неожиданная встреча.

Даже не взглянув на начальника дворцовой полиции, Эраст Петрович направился к перевернутой бочке, из‑за которой высовывалась безжизненно откинутая рука. Присел на корточки и тут же поднялся.

Вокруг откуда ни возьмись появилось очень много людей. Одни надевали наручники на сдавшихся разбойников, другие сновали между бочек, третьи зачем‑то шарили по полу. Повсюду скользили электрические лучи, их были десятки. Воздух терпко пах гарью и порохом. Я зачем‑то посмотрел на часы. Было без семи двенадцать, а это означало, что с того момента, когда мы проникли в подвал, прошло всего шестнадцать минут.

–Вы всё испортили, Карнович,– сказал Фандорин, останавливаясь перед полковником.– Культя нашпигован п‑пулями, а он один знал, где искать Линда. Откуда вы только взялись, черт бы вас побрал! Вы за мной шпионили?

Вид у Карновича был несколько сконфуженный. Он покосился в мою сторону и ничего не ответил, но Фандорин и так понял.

–Вы, Зюкин?– тихо произнес он, глядя на меня, и покачал головой.– Как глупо...

–Карэ да!– визгливо выкрикнул господин Маса, находившийся от меня на некотором отдалении.– Урагиримоно!

Словно во сне, я увидел, как он разгоняется, высоко подпрыгивает и выбрасывает вперед ногу.

Очевидно, мое зрение работало гораздо быстрее мысли, потому что я успел очень хорошо рассмотреть стремительно приближающийся к моему лбу ботинок японца (маленький, желтой юфти, со стоптанной подметкой).

И тут 10 мая для меня закончилось.

11 мая

Субботы для меня не было, потому что ночь, день и еще ночь я пролежал в глубоком обмороке.

12 мая

Очнулся я сразу, безо всякого предварительного блуждания меж забытьем и явью – то есть совсем не так, как возвращаются из обычного сна. Только что видел перед собой озаренный ползающими лучами погреб и стремительно приближающийся желтый ботинок, потом отчего‑то прикрыл глаза, а открыл их уже в совершенно ином месте: свет дня, белый потолок, и сбоку, на краю обзора, два лица – мадемуазель Деклик и господин Фандорин. Никакого значения этому явлению в первый момент я не придал, просто отметил – сидят, смотрят на меня сверху вниз, а я лежу в кровати. И лишь затем уже ощутил, как странно затекло все тело, услышал ровный шум дождя за окном и встрепенулся: почему это они касаются друг друга плечами?

–Grace a Dieu (Слава Богу) – сказала мадемуазель.– Il a retrouve sa conscience. Vous aviez raison (Он очнулся Вы были правы (фр.)).

Я перевел взгляд с нее на Фандорина и почувствовал, что должен его о чем‑то спросить.

–Что такое «урагиримоно»?– повторил я запомнившееся звучное слово – как мне казалось, только что прозвучавшее.

–По‑японски оно означает «п‑предатель»,– спокойно ответил Эраст Петрович, наклоняясь надо мной и зачем‑то оттягивая мне пальцами нижние веки (я просто обмер от подобной бесцеремонности).– Я рад, Зюкин, что вы живы. После такого удара можно было и вовсе не очнуться. У вас толстая черепная к‑коробка, даже сотрясения нет. Вы пролежали без чувств почти сорок часов. Попробуйте‑ка сесть.

Я сел без особого усилия и вдруг смутился, потому что увидел, что на мне только нижняя рубашка, да к тому же распахнутая на груди. Мадемуазель, заметив мое стеснение, деликатно отвела глаза.

Фандорин протянул мне стакан воды и все тем же размеренным тоном сообщил сведения, окончательно вернувшие меня к реальности: