Стр. <<<  <<  17 18 19 >>  >>>   | Скачать

Коронация, или последний из романов - cтраница №18


Вышел во двор проверить, готовы ли экипажи к выезду, а заодно завернул и в сад – нарвать тюльпанов для Ксении Георгиевны и анютиных глазок для мадемуазель Деклик.

На лужайке мне повстречался господин Фандорин. Вернее, я увидел его первым и безотчетно спрятался за дерево.

Эраст Петрович снял белую рубашку, сделал руками какие‑то мудреные движения и вдруг, подпрыгнув, повис на нижней ветке раскидистого клена. Немного покачался и стал выделывать нечто совершенно фантастическое: перелетать с ветки на ветку, ловко перебирая руками. Подобным манером он совершил полный оборот вокруг клена и проделал ту же процедуру еще раз.

Я не мог оторвать глаз от его поджарого, мускулистого тела, испытывая жгучее, совершенно несвойственное мне чувство клокочущей и бессильной ярости. О, если б я был колдуном, я немедленно превратил бы этого человека в какую‑нибудь обезьяну – пусть тогда скакал бы себе по деревьям сколько захочет.

Сделав усилие, я отвернулся и заметил, как в одном из окон первого этажа откинулась штора. Кажется, это была комната мистера Карра. Тут же я разглядел и самого англичанина. Он неотрывно смотрел на фандоринскую гимнастику: губа закушена, пальцы ласкающим движением гладят стекло, и выражение лица самое мечтательное.

День, начавшийся так поздно, тянулся с мучительной неторопливостью. Я пробовал занять себя заботами по дому и подготовкой к грядущим приемам, раутам и церемониям, но вскоре отказался от всех ответственных дел, ибо ими нужно заниматься всерьез и с полной сосредоточенностью, а мои мысли были бесконечно далеки от обсуждения меню, полировки столового серебра и проветривания парадных мундиров и платий.

Мне так и не удалось перемолвиться словом с мадемуазель, потому что с ней неотлучно находился Карнович. Всё что‑то втолковывал ей по поводу очередной встречи с похитителями, а в два часа пополудни гувернантку посадили в экипаж и увезли – я только видел со спины, как она, высоко подняв голову, спускается по ступеням крыльца. В руке сумочка, а там, надо полагать – Малый бриллиантовый букет, прекрасное произведение работы лейб‑ювелира Пфистера.

Когда мадемуазель уезжала, я сидел на скамейке в компании мистера Фрейби. Незадолго перед тем, снедаемый тревогой, вышел пройтись вокруг дворца и увидел на лужайке английского батлера. На сей раз он был без книжки. Просто сидел и блаженно жмурился на солнце. Вид у мистера Фрейби был такой мирный и безмятежный, что я остановился, охваченный внезапной завистью. Вот единственный человек во всем этом обезумевшем доме, от кого веет нормальностью и здравомыслием, подумал я. И мне вдруг неудержимо захотелось с таким же, как у него, аппетитом просто понаслаждаться погожим днем, посидеть на нагретой солнцем скамейке, подставить лицо легкому майскому ветерку и ни о чем, ни о чем не думать.

Должно быть, британец каким‑то таинственным образом угадал мое желание. Он открыл глаза, учтиво приподнял котелок и сделал приглашающий жест: мол, не угодно ли присоединиться. И ничего особенного, подумал я. Хоть нервы немного успокоятся.

Поблагодарил («тэнк ю»), сел. На скамейке оказалось и в самом деле чудо как хорошо. Мистер Фрейби покивал мне, я ему, и этот ритуал превосходно заменил светскую беседу, на которую в моем измученном состоянии у меня вряд ли хватило бы сил.

После того, как коляска увезла мадемуазель Деклик на Волхонку, к Храму Христа Спасителя, я было снова взволновался и заерзал на скамейке, но батлер вынул из поместительного кармана плоскую кожаную флягу, отвинтил серебряную крышечку, налил в нее какой‑то янтарной жидкости и протянул мне. Сам же приготовился отпить прямо из горлышка.

–Whisky,– пояснил он, заметив мою нерешительность.

Я много слышал об этом англо‑саксонском напитке, однако пробовать его мне не доводилось. Надо сказать, что я вообще не употребляю крепких спиртных напитков, да и некрепкие – рюмку мальвазеи – выпиваю всего два раза в год, на Пасху и на день ангела Георгия Александровича.

Однако Фрейби с таким удовольствием отхлебнул своего питья, что я решился – запрокинул голову и выпил до дна, как это проделывает с ромом лейтенант Эндлунг.

Горло словно ободрало напильником, из глаз брызнули слезы, а дышать сделалось совершенно невозможно. Я в ужасе оглянулся на коварного англичанина, а он одобрительно подмигнул мне, будто радуясь своей жестокой проделке. Зачем только люди пьют такую гадость?

Но изнутри сделалось горячо и сладко, тревога ушла, вместо нее подступила тихая грусть – не за себя, за людей, которые устраивают из своей жизни нелепицу и беспорядок, сами же потом от этого мучаясь и страдая.

Мы славно помолчали. Вот кто мог бы помочь мне советом относительно Ксении Георгиевны, неожиданно подумал я. Сразу видно, что человек рассудительный, не теряющийся ни в какой ситуации. У самого господин такой, что не позавидуешь, а с каким достоинством держится. Однако заговорить с англичанином о столь щекотливом предмете было совершенно невозможно. Я тяжело вздохнул.

Тогда Фрейби слегка повернул ко мне голову, приоткрыл один глаз и сказал:

–Live your own life.. Вынул словарь, перевел:

–Жить... свой... собственный... жизнь.

После чего удовлетворенно откинулся, как если бы считал тему исчерпанной, и снова смежил веки.

Странные слова были произнесены тоном, каким дают добрые советы. Я стал размышлять, что это может означать: жить свой собственный жизнь. «Живи своей собственной жизнью»? В каком смысле?

Но тут мой взгляд упал на клумбу с цветочными часами, я увидел, что уже три часа и вздрогнул.

Храни Всевышний мадемуазель Деклик.

* * *

Миновал час, два, три. Гувернантка все не возвращалась. Карнович неотлучно находился у телефонного аппарата, однако звонки всё были не те.

Трижды телефонировали из Александрийского дворца от государя. Дважды от Кирилла Александровича.

А в седьмом часу прибыл Симеон Александрович с адъютантом. В дом войти не пожелал, велел подать холодного крюшона в беседку. Сопровождавший генерал‑губернатора корнет Глинский хотел было присоединиться к его высочеству, но великий князь довольно резко сказал ему, что желает побыть в одиночестве, и молодой человек с видом побитой собачонки остался ждать за перилами.

–Что ваши англичане?– спросил Симеон Александрович, когда я подавал крюшон.– Вероятно, чувствуют себя совсем заброшенными из‑за...– он сделал неопределенный жест рукой.– Из‑за всего этого? Что мистер Карр?

Я ответил на этот вопрос не сразу. Давеча, проходя по коридору, я снова слышал звуки довольно шумной ссоры между лордом Бэнвиллом и его другом.

–Полагаю, ваше высочество, что милорд и мистер Карр расстроены происходящим.

–М‑да, это негостеприимно.– Великий князь смахнул с холеного уса вишневую капельку, побарабанил пальцами по столу.– Вот что, братец, пригласи‑ка мистера Карра сюда. Хочу с ним кое‑что обсудить.

Я поклонился и отправился исполнять распоряжение. Мне бросилось в глаза трагическое выражение лица князя Глинского – изломанные брови, побелевшие губы, отчаянный взгляд. Ах сударь, мне бы ваши страдания, подумал я.

Мистер Карр сидел у себя в комнате перед зеркалом. На его удивительных желтых волосах была ажурная сетка, алый халат с драконами широко распахнулся на белой безволосой груди. Когда я по‑французски передал приглашение его высочества, англичанин порозовел и велел передать, что немедленно будет.

«Tout de suite (Немедленно (фр.))» на поверку растянулось на добрых четверть часа, однако Симеон Александрович, известный своей нетерпеливостью и раздражительностью, безропотно ждал.

Когда мистер Карр вышел к беседке, он выглядел истинной картинкой: солнечные лучи посверкивали искорками на безупречной куафюре, воротничок голубой сорочки идеально подпирал подрумяненные щеки, а белоснежный смокинг с зеленой незабудкой в бутоньерке просто слепил глаза.

Не знаю, о чем беседовали между собой по‑английски его высочество и красивый джентльмен, но я был эпатирован, когда в ответ на какое‑то замечание Симеона Александровича мистер Карр мелодично рассмеялся и слегка ударил великого князя двумя пальцами по запястью.

Раздался судорожный всхлип. Я обернулся, и увидел, как князь Глинский стремглав бежит прочь, по‑девчоночьи выбрасывая длинные ноги в уланских рейтузах.

Боже, Боже.

Мадемуазель вернулась без шести минут восемь. Как только Карнович, дожидавшийся вместе со мной у подъезда, увидел в конце аллеи долгожданный экипаж, он немедленно велел идти за Фандориным, так что я едва успел разглядеть за широкой фигурой кучера знакомую белую шляпку.

Протрусив по коридору, я собрался постучать в дверь Эраста Петровича, но звук, донесшийся изнутри, буквально парализовал меня.

Там снова рыдали, как минувшей ночью!

Я не поверил своим ушам. Возможно ли, чтобы Ксения Георгиевна до такой степени лишилась благоразумия, что наведывается сюда и днем! Припомнилось, что с утра я ни разу не видал ее высочества – она не выходила ни к завтраку, ни к обеду. Да что же это делается!

Оглянувшись, я припал ухом к уже освоенной мною замочной скважине.

–Ну полно вам, п‑полно,– услышал я характерное фандоринское заикание.– Вы после пожалеете, что так со мной разоткровенничались.

Тонкий, прерывающийся голос ответил:

–Нет, по вашему лицу сразу видно, что вы благородный человек. Зачем он меня так мучает? Я застрелю этого мерзкого британского вертихвоста и сам застрелюсь! Прямо у него на глазах!

Нет, это была не Ксения Георгиевна.

Успокоившись, я громко постучал

Мне открыл Фандорин. У окна, повернувшись спиной, стоял адъютант Симеона Александровича.

–Пожалуйте в гостиную,– ровным голосом сказал я, глядя в ненавистные голубые глаза.– Мадемуазель Деклик вернулась.

* * *

–Я ждала не менее сорока минут в этой большой полупустой церкви, и никто ко мне подходил. Потом приблизился служка и протянул записку со словами «Велено пехедать».– Эту фразу мадемуазель произнесла по‑русски.

–Кем велено, не спросили?– быстро перебил Ка‑нович.

–Где записка?– властно протянул руку Симеон Александрович.

Гувернантка, сбившись, растерянно перевела взгляд с полковника на генерал‑губернатора. Кажется, она не знала, кому отвечать первому.

–Не перебивать!– грозно приказал Георгий Александрович.

Еще в гостиной были Павел Георгиевич и Фандорин, но они не произнесли ни слова.

–Да, я спросила, от кого записка. Он сказал: «От человека» и отошел.

Я увидел, как Карнович записывает что‑то в маленькую тетрадочку, и догадался: служка будет найден и допрошен.

–Записку у меня потом отобрали, но содержание я запомнила слово в слово: «Выйдите на площадь, пройдите до бульвара и обойдите маленькую церковь». Текст был на французском, буквы не печатные, а скорописные. Почерк мелкий, косой, с наклоном влево.

Мадемуазель посмотрела на Фандорина, и он одобрительно ей кивнул. Сердце у меня так и сжалось.

–Я так и поступила. Возле церкви простояла еще минут десять. Потом какой‑то высокий, широкоплечий мужчина с черной бородой, в надвинутой на глаза шляпе, проходя мимо, задел меня плечом, а когда я оглянулась, незаметно поманил за собой. Я пошла за ним. Мы поднялись вверх по переулку. Там стояла карета, но не та, что вчера, хотя тоже черная и тоже с наглухо задернутыми шторами. Мужчина открыл дверцу и подсадил меня, одновременно обшарив руками мое платье – очевидно, искал оружие.– Она гадливо передернулась.– Я сказала ему: «Где мальчик? Никуда не поеду, пока его не увижу». Но он как будто не слышал. Подтолкнул меня в спину и запер дверцу снаружи, а сам – я поняла по тому, как накренилась карета – влез на козлы, и мы поехали. Я обнаружила, что окна не просто занавешены, но еще и глухо заколочены изнутри, так что не осталось ни единой щели. Мы ехали долго. В темноте я не могла смотреть по часикам, но, думаю, прошло больше часа. По‑, том карета остановилась. Кучер влез внутрь, прикрыв за собой дверцу и завязал мне глаза плотной тканью. «Это не надо, я не буду подсмотхеть», сказала я ему уже по‑русски, но он опять не обратил на мои слова никакого внимания. Взял за талию и поставил на землю, а дальше меня повели за руку, но недалеко – всего восемь шагов. Скрипнули ржавые петли и стало холодно, как будто я вошла в дом с толстыми каменными стенами.

–Теперь как можно подробнее,– строго велел Карнович.

–Да‑да. Меня заставили спуститься по крутой, но не высокой лестнице. Я насчитала двенадцать ступенек. Вокруг стояли несколько человек, все мужчины – я чувствовала запах табака, сапог и мужских духов. Английских. Не помню, как они называются, но это можно спросить у лорда Бэнвилла и мистера Карра, они пользуются точно такими же.

–;Граф Эссекс;,– сказал Фандорин.– Самый модный запах сезона.

–Мадемуазель, вы видели Мику?– взволнованно спросил Павел Георгиевич.

–Нет, ваше высочество.

–То есть как?!– вскричал Георгий Александрович.– Вам не показали сына, а вы им все равно отдали букет?!

Этот упрек показался мне вопиюще несправедливым. Как будто мадемуазель могла сопротивляться целой шайке убийц! Впрочем, и отцовские чувства тоже можно было понять.

–Я не видела Мишеля, но я его слышала,– тихо сказала мадемуазель.– Я слышала его голос. Мальчик был совсем рядом. Он спал и бредил во сне, всё повторял: «Laissez‑moi, laissez‑moi (Оставьте меня, оставьте меня (фр.)), я больше никогда‑никогда не буду...»

Она быстро достала платок и громко высморкалась, причем эта нехитрая процедура заняла у нее что‑то очень уж много времени. Комната стала расплываться у меня перед глазами, и я не фазу сообразил, что это от слез.

–Ну вот,– глухим, будто бы простуженным голосом продолжила мадемуазель.– Поскольку это был точно Мишель, я сочла условие выполненным и отдала сумочку. Один из мужчин сказал мне громким шепотом: «Ему не было больно. Палец отрезали после инъекции опия. Если игра будет честной, такие крайности впредь не понадобятся... Завтра будьте на том же месте и в тот же час. Принесете бриллиантовый аграф императрицы Анны. Повторите». Я повторила: «Бриллиантовый аграф императрицы Анны». Вот и всё. А потом меня снова отвели в карету, долго везли и высадили возле какого‑то моста. Я взяла извозчика, доехала до Храма Христа, а там меня ждал экипаж.

–Всё ли вы нам рассказали?– спросил Георгий Александрович после паузы.– Может быть, остались какие‑то мелочи? Подумайте.

–...Нет, ваше высочество... Разве что...– Мадемуазель прищурилась.– Мишель прежде никогда не разговаривал во сне. Я подозреваю, что вчера они дали ребенку очень сильную дозу опиума, и он до сих пор еще не очнулся.

Павел Георгиевич застонал, а у меня поневоле сжались кулаки. Нужно было освободить Михаила Георгиевича как можно скорей, пока этот дьявольский Линд окончательно не погубил его здоровье.

–Аннинский аграф! У этого негодяя изысканный вкус. А что на все это скажет проницательный господин Фандорин?– саркастически осведомился Симеон Александрович, впервые на моей памяти обратившись к отставному чиновнику особых поручений напрямую.