Стр. <<<  <<  12 13 14 >>  >>>   | Скачать

Коронация, или последний из романов - cтраница №13


* * *

После вчерашнего конфуза полковнику Карповичу был шумный разнос от Георгия Александровича за плохую подготовку агентуры. Перепало и мне, уже от них обоих, за то, что ничего толком не разглядел и даже мальчишку‑газетчика не задержал.

Фандорина при этой мучительной для меня сцене не было. Как мне чуть позднее доложил Сомов, еще до моего отбытия на встречу с людьми доктора Линда бывший статский советник и его японец куда‑то отбыли и с тех пор не появлялись.

Их отсутствие не давало мне покоя. Несколько раз в течение вечера и еще раз уже далеко за полночь я выходил наружу и смотрел на их окна. Свет не горел.

Утром я проснулся от резкого, нервного стука. Решил, что это Сомов, и открыл дверь в ночном колпаке и шлафроке. Каково же было мое смущение, когда я увидел перед собой ее высочество!

Ксения Георгиевна была бледна и, судя по теням под глазами, спать не ложилась вовсе.

–Его нет,– сказала она скороговоркой.– Афанасий, он не ночевал!

–Кто, ваше высочество?– испуганно спросил я, сдергивая колпак и слегка приседая, чтобы полы халата достали до пола и прикрыли мои голые щиколотки.

–Как кто! Эраст Петрович! Ты, может быть, знаешь, где он?

–Никак нет,– ответил я, и на душе сделалось очень скверно, потому что выражение лица ее высочества мне совсем не понравилось.

Фандорин и его слуга объявились после завтрака, когда великие князья уже отбыли в Петровский дворец для приготовления к торжественному въезду. Дом был полон агентов полиции, потому что ожидалось следующее послание от похитителей. Я держался поближе к телефону и все время гонял Сомова к подъезду, посмотреть, не подбросили ли новой записки. Впрочем, это было лишнее, потому что в кустах вдоль всей подъездной аллеи дежурили филеры полковника Ласовского. На сей раз никому не удалось бы перелезть через ограду и подойти к Эрмитажу незамеченным.

–Ребенка видели?– спросил меня Фандорин вместо приветствия.– Жив?

Я сухо рассказал ему о вчерашнем, ожидая очередной порции упреков за упущенного газетчика.

Чтобы предупредить реприманд, сказал сам:

–Знаю, что виноват. Нужно было не за каретой бежать, а этого маленького негодяя держать за шиворот.

–Г‑главное, что вы хорошо разглядели малыша и что он цел,– заметил Фандорин.

Упреки я бы снес, потому что они были вполне заслужены, но этакая снисходительность показалась мне возмутительной.

–Да ведь единственная зацепка утрачена!– с сердцем сказал я, давая понять, что не нуждаюсь в его фальшивом великодушии.

–Какая там зацепка,– слегка махнул он рукой.– Обычный вихрастый п‑постреленок, одиннадцати с половиной лет от роду. Ничего ваш Сенька Ковальчук не знает, да и не мог знать. За кого вы держите д‑доктора Линда?

Должно быть, у меня отвисла челюсть, потому что прежде, чем заговорить, я преглупо шлепнул губами.

–Се...Сенька? Ковальчук?– повторил я, ни с того ни с сего тоже начав заикаться.– Вы что, его нашли? Но как?!

–Да очень просто. Я хорошо его разглядел, когда он шмыгнул к вам в д‑двуколку.

–Разглядели?– переспросил я и сам на себя разозлился за попугайство.– Как вы могли что‑либо разглядеть, если вас там не было?

–То есть как это не было?– с достоинством произнес Фандорин, насупил брови и вдруг загудел басом, показавшимся мне на удивлением знакомым.– «Живей, живей, раб божий!» Не признали? Я же, Зюкин, все время был рядом с вами.

Поп, тот самый поп из колымаги с клеенчатым верхом!

Взяв себя в руки, я придал лицу пристойную невозмутимость.

–Мало ли что вы были рядом. Но ведь за нами вы не поехали.

–А зачем?– Взгляд его голубых глаз был так безмятежен, что я заподозрил издевку.– Я видел д‑достаточно. У мальчишки в сумке была газета «Московский богомолец». Это раз. В пальцы крепко въелась типографская краска, а стало быть, и вправду газетчик, каждый день сотни номеров через свои руки пропускает. Это два...

–Да мало ли мальчишек торгуют «Богомольцем»!– не выдержал я.– Я слышал, что этот бульварный листок в Москве расходится чуть не по сто тысяч в день!

–А еще у мальчишки на левой руке было шесть пальцев – не приметили? И это три,– невозмутимо закончил Фандорин.– Вчера вечером мы с Масой обошли все десять пунктов, где г‑газетчики «Московского богомольца» получают свой товар и без труда выяснили личность интересующего нас субъекта. Правда, пришлось его немножко поискать, а когда нашли, то еще и побегать, но от нас с Масой убежать довольно трудно, в особенности такому юному созданию.

Просто. Господи, как это просто – вот первое, что пришло мне в голову. Действительно, нужно было всего лишь получше приглядеться к посланцу похитителей.

–Что же он вам рассказал?– нетерпеливо спросил я.

–Ничего интересного,– ответил Фандорин, подавив зевок.– Самый обычный Сенька. Зарабатывает продажей газет на кусок хлеба да еще на водку своей пьющей мамке. С уголовным миром никак не связан. Вчера его нанял какой‑то «дядька», посулил т‑трешницу. Объяснил, что надо делать. П‑пригрозил брюхо распороть, если что напутает. Сенька говорит, дядька сурьезный, такой и взаправду распорет.

–А что еще он про этого «дядьку» сказал?– с замиранием сердца спросил я.– Как он выглядел? Как был одет?

–Обнакновенно,– мрачно вздохнул Фандорин.– Видите ли, Зюкин, у нашего с вами юного знакомца очень небольшой лексикон. На все вопросы ответ – «обнакновенно» и «а кто его знает». Единственная установленная примета н‑нанимателя – «мордатый». Боюсь, это нам мало чем поможет... Ладно, пойду немного отдохну. Когда придет весточка от Линда, разбудите.

И ушел к себе, неприятный человек.

А я всё не решался далеко отойти от телефонного аппарата, что стоял в прихожей. Расхаживал взад‑вперед, стараясь сохранять вид строгой задумчивости, но слуги уже начинали поглядывать в мою сторону с явным недоумением. Тогда я встал у окна и притворился, что наблюдаю, как лорд Бэнвилл и мистер Карр, оба в белых брюках и клетчатых кепи, играют в крикет.

Собственно говоря, они не играли, а с весьма кислым видом прогуливались по крикетной площадке, причем милорд беспрестанно что‑то говорил, кажется, все больше сердясь. Наконец он остановился, обернулся к своему спутнику и пришел в истинное неистовство – замахал руками, а раскричался так, что даже мне через стекло было слышно. Никогда раньше не видывал, чтобы английские лорды вели себя подобным образом. Мистер Карр слушал со скучливым видом, нюхая свою крашеную гвоздику. Фрейби стоял несколько в стороне, на господ не смотрел вовсе, а покуривал трубку. Подмышкой у батлера были зажаты два деревянных молотка с длинной ручкой.

Вдруг лорд Бэнвилл выкрикнул что‑то особенно громкое и влепил мистеру Карру звонкую пощечину, от которой у сего последнега слетело кепи. Я обмер, испугавшись, что британцы сейчас затеят прямо здесь, на лужайке, свой варварский бокс, но мистер Карр лишь кинул цветок под ноги милорду и пошел прочь.

Его светлость простоял на месте не более нескольких мгновений, а потом бросился вдогонку за своим сердечным другом. Догнал, схватил за руку, но мистер Карр рывком высвободился. Тогда милорд бухнулся на колени и в такой неавантажной позе засеменил за побитым. Фрейби, позевывая, двинулся следом со своими колотушками.

Я не понял, что у них там произошло, и, честно говоря, мне было не до их английских страстей. К тому же мне пришла на ум отличная мысль, освобождавшая от прикованности к телефону. Я послал за старшим из агентов и попросил его сменить меня в прихожей с тем, чтобы при звонке от похитителей за мной немедленно послали в оранжерею.

Кажется, описывая Эрмитаж, я забыл упомянуть о самом приятном помещении этого старого дворца – застекленном зимнем саде, выходившем своими высокими окнами на Москву‑реку.

Именно это уединенное и располагающее к задушевной беседе место я избрал для того, чтобы исполнить дело, мучившее меня уже четвертый день. Следовало преодолеть проклятую застенчивость и сказать, наконец, бедной, исстрадавшейся мадемуазель Деклик, что ей не из‑за чего так казниться. Ну откуда ей было знать, что за кустами спрятана еще одна карета? Ведь даже сам хитроумный Фандорин, знавший о докторе Линде, и тот не догадался.

Я велел Липпсу накрыть в оранжерее столик на два прибора и послал к мадемуазель спросить, не угодно ли ей выпить со мной чаю. (В Петербурге мы частенько сиживали так вдвоем за чашкой‑другой доброго кяхтинского олонга.)

Уголок я выбрал славный, совершенно закрытый от остальной части оранжереи пышными кустами магнолии. Пока ждал гувернантку, очень волновался, подбирая правильные слова – недвусмысленные, но в то же время не слишком навязчивые.

Однако, когда мадемуазель пришла – печальная, в строгом темно‑сером платье, с шалью на плечах – я не решился так сразу приступить к щекотливой теме.

–Смешно,– сказал я, откашлявшись.– И здесь сад, и там.

Я имел в виду, что мы сидим в зимнем саду, а за стеклом тоже сад, только натуральный.

–Да,– ответила она, опустив голову и помешивая ложечкой чай.

–Напрасно вы...,– вырвалось у меня, но тут она подняла голову, взглянула на меня своими блестящими глазами, и я закончил не так, как намеревался.– ... тепло оделись, сегодня совсем летний день, даже жарко.

Ее взгляд погас.

–Мне не жахко,– тихо проговорила мадемуазель, и мы оба замолчали.

Из‑за этой‑то тишины всё и произошло.

В оранжерее раздались шаги, и донесся голос Ксении Георгиевны:

–Да‑да, Эраст Петрович, здесь в самый раз. Никто не помешает.

Я хотел отодвинуть стул и подняться, но мадемуазель Деклик вдруг сжала мне пальцами запястье, и от неожиданности я окоченел, потому что за все время нашего знакомства подобным образом она дотронулась до меня впервые. Когда же я пришел в себя, было уже поздно подавать голос – дело меж ее высочеством и Фандориным зашло слишком далеко.

–Что вы хотите мне сообщить?– негромко и, как показалось, настороженно спросил он.

–Только одно..,– прошептала в ответ Ксения Георгиевна, но так ничего и не прибавила – лишь раздался шорох ткани и легчайший скрип.

Обеспокоенный, я раздвинул пышные листья и обмер: ее высочество, привстав на цыпочки (это скрипели ее башмачки – вот что), обнимала Фандорина обеими руками за шею и прижималась губами к его губам. Рука сыскного советника была беспомощно отставлена в сторону; пальцы сжались, потом разжались, и вдруг, словно решившись, взметнулись вверх и принялись гладить Ксении Георгиевне нежный затылок с распушившимися прядками светлых волос.

У самого моего уха раздалось учащенное дыхание – это мадемуазель, тоже раздвинув ветки, смотрела на целующуюся пару. Меня поразило странное выражение ее лица: брови, как бы приподнятые в веселом удивлении, подрагивающая полуулыбка на устах. От двойной скандальности ситуации – самого факта поцелуя и моего невольного подглядывания – меня бросило в холодный пот. А моя сообщница, похоже, никакой неловкости не чувствовала.

Лобзание длилось долго, очень долго. Я и не предполагал, что возможно целоваться безо всякой передышки в течение столь продолжительного времени. Впрочем, на часы я не смотрел, и, возможно, ожидание показалось мне таким нескончаемым из‑за кошмарности происходящего.

Но вот объятия разжались, и я успел увидеть сияющие глаза ее высочества и потерянную, совсем не такую, как всегда, физиономию соблазнителя. А потом Ксения Георгиевна с самым решительным видом взяла Фандорина за руку и увела прочь.

–Как вы думаете, куда это она его?– спросил я шепотом, избегая смотреть на мадемуазель.

Раздался странный звук, похожий на хихиканье. Я удивленно взглянул на гувернантку, но она выглядела вполне серьезной.

–Благодахю за чай, Афанасий Степанович,– чопорно поклонилась мадемуазель и оставила меня в одиночестве.

Я пытался собраться с мыслями. Что делать? Честь императорского дома находилась под угрозой – бог весть, куда может зайти это увлечение, если вовремя не вмешаться. Сообщить Георгию Александровичу? Но взваливать на него еще и это бремя мне показалось невозможным. Нужно было что‑то придумать самому.

Сосредоточиться на важном мешали совершенно посторонние мысли.

Зачем мадемуазель взяла меня за руку? Я до сих пор чувствовал сухой жар ее пальцев.

И в каком смысле было хихиканье, если оно, конечно, мне не прислышалось?

Стекла дрогнули от упругого удара, донесся могучий гул – это с кремлевских башен ударили пушки, извещая о начале шествия. Значит, уже настал полдень.

И почти в ту же самую минуту меня позвали в прихожую. Почтальон доставил дневную корреспонденцию, и среди обычных конвертов, содержащих всевозможные приглашения, извещения и призывы к благотворительности, обнаружился один без штемпеля.

Над этим бумажным прямоугольником, белевшим посреди призеркального столика мы и собрались: я, двое агентов и Фандорин, необычно румяный и с заметно скособоченным воротничком.

Пока он допрашивал почтальона – каким путем шел, да не оставлял ли где сумку, я трясущимися пальцами вскрыл конверт, и вместе со сложенным вчетверо листком вынул локон мягких, золотистых волос.

–О Господи!– вырвалось у меня, потому что волосы вне всякого сомнения принадлежали Михаилу Георгиевичу.

Фандорин оставил испуганного почтальона и присоединился ко мне. Мы прочли послание вместе.

Господа, вы нарушили условия сделки. Ваш посредник попытался отбить товар силой, не заплатив оговоренной платы. Как первое предупреждение посылаю вам прядь волос принца. При следующем вероломстве с вашей стороны получите его палец.

Господину с собачьими бакенбардами доверия больше нет. Иметь с ним дело я отказываюсь. Сегодня на встречу должна придти гувернантка принца, которую я видел в парке. Чтобы не обременять даму тасканием тяжелого чемодана, на сей раз извольте передать мне в качестве очередного взноса сапфировый бант‑склаваж работы лейб‑ювелиров царицы Елисаветы – эта безделушка, по мнению моего специалиста, стоит как раз миллион или, возможно, чуть больше, но ведь мы не станем мелочиться?

Начиная с шести часов пополудни гувернантка должна в совершенном одиночестве прогуливаться

По Арбату и окрестным переулкам‑каким ей угодно маршрутом, однако лее выбирая места побезлюдней. К ней подойдут.

Искренне ваш, доктор Линд.

–Боюсь, это невозможно,– вот первое, что я сказал.

–П‑почему?– спросил Фандорин.

–По росписи коронных драгоценностей бант‑склаваж причислен к coffret (Шкатулка (фр.)) царствующей императрицы.– Ну и что?

Я только вздохнул. Откуда ему было знать, что для ее Величества, ревниво охраняющей достоинство своего несколько призрачного статуса, коронные драгоценности имеют особенное, болезненное значение. По установленному церемониалу овдовевшая императрица обязана передавать coffret своей преемнице немедленно по восшествии новой царицы на престол, однако Мария Феодоровна, будучи ценительницей прекрасного, а также особой своенравной (и, скажем откровеннo, не слишком жалуя невестку) расставаться с драгоценностями не пожелала и запретила своему венценосному сыну докучать ей разговорами на эту тему. Возникла тягостная ситуация, когда его величество, являющийся с одной стороны почтительным сыном, а с другой, любящим супругом, оказался, что называется, между двух огней и не знал, как ему быть. Противостояние длилось много месяцев и закончилось совсем недавнo неожиданным, но сильным демаршем молодой императрицы. Когда, после многочисленных намеков и даже прямых требований с ее стороны, Мария Феодоровна прислала малую часть coffret (в основном нелюбимые ею изумруды), Александра Феодоровна объявила супругу, что считает ношение драгоценностей дурновкусием и отныне ни на каких церемониях бриллиантов, сапфиров, жемчуга, золота и прочих суетных украшений носить не станет. И сослалась на Священное Писание, где сказано: