Стр. <<<  <<  7 8 9 >>  >>>   | Скачать

Инь и ян - cтраница №8


СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ: Да, вне всякого сомнения. Он ведь недавно вернулся с Востока. И Сигизмунд тоже много времени провёл в Китае и Японии.

ДИКСОН: Что за господин Фандорин?

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ: Чиновник, состоящий при его сиятельстве московском генерал‑губернаторе. Молодой, но очень на виду.

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Рассказывают, будто бы после какой‑то трагической истории он долго жил на востоке и превратился в совершенного азиата!

ЯН: Ну и где он, ваш азиат? (Нотариусу.)  Вы ему писали?

СЛЮНЬКОВ: Разумеется. И получил уверение, что господин Фандорин приедет. Однако коляска, отправленная к московскому поезду ещё утром, не вернулась, а теперь уже вечер…

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ: Фаддей, кто поехал к поезду?

ФАДДЕЙ: Это я, ваше превосходительство, не могу знать. Я при барине‑покойнике в камердинерах состоял. А про лошадей ничего не знаю, не моя плепорция. Если насчет провизии распорядиться или счета проверить, прислугу нанять либо уволить, это ко мне. И чтоб порядок в доме был, это тоже я…

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ: Ну хорошо, хорошо! А по лошадям у вас тут кто?

ФАДДЕЙ: Это смотря по каким лошадям. Если по барским — одно, по хозяйственным — другое.

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ (теряя терпение):  На которых поехали встречать господина Фандорина?

ФАДДЕЙ: На барских. Он же барин. Это вот по Аркашиной части.

АРКАША (кланяясь):  Так точно, по моей‑с. Я при почившем нашем благодетеле в лакеях состоял‑с, для всякой личной и даже конфидансной надобности. И насчёт экипажей, и в смысле гардероба, и гигиены организма — всё я‑с, потому как специально обучен и все сии премудрости превзошёл.

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ: До чего ж вы все говорливы! Если ты «насчёт экипажей», то почему не поехал встречать?

АРКАША: Как можно‑с? Столько дорогих гостей. Одному Фаддей Поликарпычу с Глафирой не управиться. Я кучера Митяя снарядил. Он хоть человек глупый, даже, антр‑ну, полный дубина‑с, но до станции, надо думать, не заплутает.

Горничная Глаша прыскает.

ЯН: Значит, не приехал ваш «азиат». А дубина Митяй, чем обратно воротиться, будет теперь до скончания века на станции сидеть.

АРКАША: Это очень возможно‑с, потому совсем глупый человек.

КАЗИМИР ИОСИФОВИЧ: Ну так и бес с ними, с разъяснениями. Дайте посмотреть, что за предмет достался моему сиротинушке.

ЯН: Да, давайте поскорей кончим с этим балаганом.

СЛЮНЬКОВ: Я должен следовать полученной инструкции, но раз господин Фандорин не приехал… И если такова воля наследника…

ЯН: Такова, такова. Давайте веер, где он у вас?

КАЗИМИР ИОСИФОВИЧ: Ян, принеси коньячку, душа горит!

Ян делает вид, что не слышит.

СЛЮНЬКОВ: Как угодно. (Слугам.)  Внесите!

Фаддей и Ар каша выходят и тут же возвращаются, с трудом неся большой сундук.

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ: Ничего себе веер!

СЛЮНЬКОВ: Ключи должны находиться у камердинера покойного.

Фаддей торжественно снимает с шеи и показывает всем кольцо с ключами. Передаёт его Слюнькову. Все, затаив дыхание, наблюдают за действиями нотариуса. Он отпирает сундук, подаёт знак слугам. Они вынимают из сундука металлический несгораемый ящик. Нотариус открывает один за другим три замка, каждый своим ключом. Из ящика извлекает длинную узкую шкатулку. Из шкатулки нечто, обёрнутое узорчатым шёлком. Внутри — картонный футляр. Из футляра, наконец, появляется сам веер. Он большой, надорванный в нескольких местах. С одной стороны чёрный, с другой белый. На белой стороне китайский иероглиф «солнце», на чёрной — иероглиф «луна».

СЛЮНЬКОВ: Вот… Прошу…

КАЗИМИР ИОСИФОВИЧ (принимая и растерянно разглядывая веер):  Драньё какое‑то! Ему красная цена полтинник!

ФАДДЕЙ: И то — страмота. Нехорошо. Я сколько разов говорил барину — дайте починю. Картоночку аккуратненько снять, папиросной бумажкой подклеить, и будет вещь. Хошь — на стенку вешай, хошь — личность обмахивай. А они только ругались, дурнем старым обзывали. Руки сулились оборвать… (Бормочет что‑то и дальше, но его уже никто не слушает.)  ДИКСОН: Позвольте‑ка… Я немножко разбираюсь в таких вещах… О, сударь, вы не правы. Это старинная вещь. Любитель восточной antique даст хорошие деньги. Думаю, рублей пятьсот, а то и тысячу.

КАЗИМИР ИОСИФОВИЧ: Тысячу рублей? За это? И вы знаете таких идиотов?

ЯН: Папаша, тут не место и не время для торговых сделок.

КАЗИМИР ИОСИФОВИЧ: Помолчи, ты ничего не понимаешь в коммерции. Ты несовершеннолетний. Я как опекун должен позаботиться о твоих интересах. Тысячу рублей я помещу в банк, под проценты… Сам спасибо скажешь. Потом, когда вступишь в эти… в права наследства. Лучши сходи за коньяком. Полцарства, то бишь полвеера за мою фляжечку!

ДИКСОН: Как врач, скажу: немного alcohol вредить не может.

ЯН: Отец, веер завещан мне!

КАЗИМИР ИОСИФОВИЧ: Не мешай, я действую в твоих же интересах. Ну же, неси коньяк!

ЯН: Как вы мне надоели! Да хоть до смерти упейтесь, мне‑то что!

Сердито идёт к выходу.

КАЗИМИР ИОСИФОВИЧ (ему вслед):  Сын мой, золотое сердце! И лимончик! У меня там на блюдечке ломтики порезаны! (Диксону.)  Так знаете идиота или нет?

ДИКСОН: Одного collectioner знаю, в Москве. Могу пробовать.

КАЗИМИР ИОСИФОВИЧ: Буду нижайше признателен! Тысяча рублей меня, знаете ли, очень бы… И вам процентиков десять дам, слово дворянина!

ДИКСОН (продолжая рассматривать веер): Я  врач, а не комиссионер. Всё, что даст мой знакомый, достанется вам. А вещь, я смотрю, в самом деле интересная. Who knows, может быть, удастся получить больше.

Возвращается Ян. Он уже без кролика, несёт плоскую стеклянную флягу.

КАЗИМИР ИОСИФОВИЧ: Так забирайте его! Покажите вашему коллекционеру. Верю вам, как сыну благородного Альбиона, что не обманете несчастного мизерабля! Янчик! Дай, дай её сюда! (Жадно хватает у сына флягу.)  А лимончик? Про лимончик забыл?

ЯН: Вылакаете и без лимончика.

Казимир Иосифович пьёт.

ЯН (отходя к Инге):  Последние мозги пропивает! А достоинство давно уж пропил! Сейчас налижется, ему в последнее время двух капель довольно, и начнёт паясничать!

ИНГА: Не начнёт. Положись на меня.

Инга подходит к дяде, ласково забирает у него флягу и веер, кладёт флягу на стол, веер остаётся у неё в руке.

ИНГА: Дядя Казик… Помните, я когда‑то вас так называла?

КАЗИМИР ИОСИФОВИЧ: Как же, помню… А себя называла «Инь», не могла «Инга» выговорить. Ты и в семь лет была роковая женщина, а теперь и вовсе — смотреть больно. Бедные мои глаза! Слепнут от такой красоты. (Делает попытку дотянуться до фляги, но Инга не даёт. Дядя целует ей ручку, снова пробует цапнуть флягу, и опять безуспешно.)  Вся в маменьку! Та была кррра‑савица — сердце замирало. Да и сейчас ещё оч‑чень даже… (Подмигивает Лидии Анатольевне и посылает ей воздушный поцелуй.)

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Станислав! Огради меня от комплиментов этого фигляра!

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ: Казимир! Я выставлю тебя за порог!

КАЗИМИР ИОСИФОВИЧ: О! О! Уже вступил в права наследства! Ты родного брата ещё собаками затрави!

ИНГА: Дядя Казик, ну что вы! Поместье это теперь моё, а я вам всегда рада. Мы все родные, все друг друга любим. Но зачем вы дразните маму? (Разворачивает веер наполовину, шутливо бьёт дядю чёрной стороной по плечу.)

За окном близкий раскат грома, вспышка.

Казимир Борецкий вдруг хватается за горло, выпучивает глаза, из его груди вырывается хрип. Он падает. Инга пронзительно вскрикивает. К нему бросаются, поднимают. Слышен звон дверного колокольчика — никто не обращает внимания, кроме Фаддея. Он оборачивается на звук, выходит.

ДИКСОН: Похоже на удар!

Казимира Иосифовича относят и усаживают в кресло, находящееся в глубине сцены, у окна.

ДИКСОН (проверяя пульс):  Oh my God… Мёртв!

Звучит МТЗ < Музыкальная тема злодейства — она звучит всякий раз, когда происходит преступление>.

Лидия Анатольевна вскрикивает. Глаша с визгом отскакивает от мертвеца. Инга явно потрясена. Бросает веер на стол, присоединяется к остальным. Все суетятся, мечутся. Диксон и Ян склонились над умершим.

ЯН (поднимает отцу веко):  Коллега, по‑вашему, это insultus apoplecticus?

ДИКСОН: Judging by symptoms скорее, infarctus miocarde, коллега.

ЯН: Бедный старый шут…

ИНГА: Не сейчас, Ян! Хоть сейчас так не говори!

Входит Фаддей.

ФАДДЕЙ (зычно):  Чиновник особых поручений при генерал‑губернаторе господин Фандорин!

Не сговариваясь, все встают так, что заслоняют кресло с мертвецом, будто застигнутые на месте преступления, и разом поворачиваются к двери.

Вновь происходит подобие немой сцены.

3. Явление героя

Въезжает Фандорин на кресле‑каталке. Он в чёрном сюртуке, цилиндре, одна нога закована в гипс.

ФАНДОРИН: Господа, прошу п‑простить за опоздание.

Снимает цилиндр, передаёт Фаддею, слегка кланяется.

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ: Ах да, инструкция! Последняя воля Сигизмунда!

В группе застывших движение.

СЛЮНЬКОВ: Эраст Петрович, что с вами? Мы ждали вас утром.

ФАНДОРИН: Я и приехал утром, московским поездом. Прошу извинить за вид. В дрожках переломилась ось. Кучер сильно расшибся. Я вот тоже п‑пострадал, сломана нога. В больнице не нашлось костылей, только кресло на колесиках. Один лишь мой слуга остался невредим — прыгуч, как мячик. (Оборачивается, повышает голос.)  Маса, доко да?

Входит Маса с саквояжем в руке. Он одет в смешанном европейско‑японском стиле: например, чёрное кимоно в сочетании с шляпой‑канотье.

МАСА (ставя саквояж: и церемонно кланяясь):  Господа, добрый день.

ИНГА: Здравствуйте. Вы, должно быть, китаец?

МАСА (Фандорину):  Ало ката ва нани‑о иима‑сита ка?

ФАНДОРИН: Нет, сударыня. Маса — японец. Он не очень хорошо понимает по‑русски. Ещё не выучился, но старается. Каждый день выписывает из словаря по двадцать русских слов, но пока дошёл только до б‑буквы «Д».

МАСА: Доворьно дурацкая дорога. Борьшие буераки. Дрозьки дрянь. (Снова кланяется. Косит ся на Глашу. Вдруг показывает фокус — хорошо бы, не такой, как в Белой версии.)

ФАНДОРИН: Маса, ямэтэ окэ! Извините, господа. Маса в последнее время увлекается фокусами. (Замечает веер на столе, подъезжает.)  Невероятно! Всё‑таки раздобыл! Настырный был господин — ох, ради бога, п‑простите.

МАСА: Хо! Хонто дэсьта! Данна, инъё‑но‑сэн‑су! (Молитвенно складывает руки, кланяется ещё ниже.)

В группе стоящих у кресла шевеление: пользуясь тем, что Фандорин и Маса поглощены созерцанием веера, они переглядываются, как бы безмолвно дискутируя, следует ли обратить внимание чиновника на мертвеца. Нотариус жестом показывает: не сейчас, позже.

СЛЮНЬКОВ: Господин Фандорин, покойный Сигизмунд Иосифович просил вас прибыть сюда в этот печальный день чтобы, так сказать, разрешить законное недоумение наследников относительно этого странного предмета.

ФАНДОРИН: Ах, вот оно что. А я, признаться, не мог понять… Мы ведь с господином Бобрецким почти незнакомы. Виделись всего однажды. Это было ровно год назад.

ЯН: Но год назад дядя был в Японии.

ФАНДОРИН (всё ещё поглощённый созерцани ем веера):  Я, представьте, тоже. Служил в д‑дипломатическом представительстве. Имел с господином Борецким один любопытнейший разговор. Кажется, он был коллекционером, причём из страстных?

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: О да! Сигизмунд был большим оригиналом. Он нажил миллионы на железных дорогах, но столько тратил на свои причуды! Ещё неизвестно, много ли денег после него осталось.

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ (поспешно):  Разумеется, брат имел полное право распоряжаться капиталом по собственному усмотрению.

ЯН: Так что у вас с ним был за разговор?

ФАНДОРИН: В Иокогаму он приплыл из Китая. Долго искал там эту реликвию и выяснил, что она ещё триста лет назад попала в Японию, хранится в одном монастыре. Ко мне господин Борецкий обратился по совету нашего посланника. Видите ли, я в посольстве слыл совершенно объяпонившимся субъектом. У меня и в самом деле имелись обширные знакомства в т‑туземных кругах. Знал я и настоятеля того монастыря. Меня поразила ажитация, в которой пребывал господин Борецкий. Когда он говорил о веере, у него дрожал голос. В Китае он приобрёл свиток — святыню, имеющую для монастыря огромную ценность. Господин Борецкий надеялся, что монахи согласятся обменять веер на свиток. Я написал отцу настоятелю рекомендательное письмо. Вижу, что обмен состоялся.

ЯН: Да что в этом веере такого ценного? Очень древний?

ФАНДОРИН: Да. Но дело не только в этом. Этот веер, видите ли, волшебный.

Звучит МТВ < Музыкальная тема волшебства — она звучит всякий раз, когда действие принимает мистический оборот.>.

ИНГА: По какому‑нибудь преданию, да?

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Волшебный? В самом деле?

Все приближаются к столу.

ФАНДОРИН: Да, сударыня. Разумеется, по преданию. Вы позволите? (Осторожно берёт веер, разворачивает. Читает иероглиф с чёрной стороны.)  «Инь». (Поворачивает белой стороной.)  «Ян».

Инга и Ян удивлённо переглядываются.

ЯН: Мы знакомы?

ИНГА: Откуда вы знаете моё детское прозвище?

СЛЮНЬКОВ: Ах, это моя вина. Господин Фандорин. Я должен был вас со всеми познакомить. Это Ян Казимирович Борецкий, племянник покойного. Веер завещан ему. Станислав Иосифович, брат покойного. Лидия Анатольевна, его супруга. Инга Станиславовна, их дочь. Мистер Диксон, Роберт Андреевич — домашний доктор. Там слуги: камердинер Фаддей, личный лакей… м‑м‑м… Аркадий. Это вот горничная… Как тебя, милая?

ГЛАША: Глаша.

Фандорин наклоняет голову, приветствуя каждого, в том числе и слуг.

СЛЮНЬКОВ (неопределённо показав на кресло):  В кресле — другой брат покойного, Казимир Иосифович, собственно, тоже… Кхм, кхм… (За кашливается. Станислав Иосифович и Лидия Анатольевна загораживают кресло от Фандорина.)

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Ах, ну хватит представлений! Рассказывайте же! Что это за значки?

ФАНДОРИН (взглянув на покойника и медленно, после паузы, кивнув):  Китайские иероглифы. «Ян» обозначает солнце, мужское начало и вообще всё светлое, созидательное и, так сказать, п‑позитивное. Видите ли, у древних китайцев бытовало странное з‑заблуждение, что всё добро происходит от мужчин, а всё зло от женщин.

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Дикарство какое!

ФАНДОРИН: Совершенно с вами согласен, Лидия Анатольевна. А вот это (переворачивает веер чёрной стороной)  — иероглиф «инь». Он обозначает луну, а вместе с нею женщину, то есть, по мнению китайцев, начало печальное и разрушительное. Всё в точности, как описывал господин Борецкий. (Вертит веер то одной стороной, то другой.)  Согласно легенде, владелец этого магического п‑предмета должен сделать выбор: повернуть веер вот так, Добром к себе, а Злом к внешнему миру. Или наоборот, Добром к внешнему миру, а Злом к себе. В первом случае твои желания исполнятся и твоё существование улучшится, но ухудшится окружающий мир. Во втором случае — мир изменится к лучшему, но за счёт того, что станет хуже тебе. Потому‑то веер столько веков и хранился преимущественно в монастырях и у отшельников. Эти святые люди не боятся причинить себе зло — лишь бы мир стал лучше. Легенда гласит, что, когда веер попадал к человеку корыстному, тот достигал огромного богатства и славы, но в мире от этого происходили войны, эпидемии и стихийные бедствия. Такая вот с‑сказка. Однако отец настоятель — человек современный и просвещённый, в сказки не верит. Должно быть, потому и согласился на обмен.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 >>