Стр. <<<  <<  3 4 5 >>  >>>   | Скачать

Инь и ян - cтраница №4


ФАНДОРИН: Быть может, отравили?

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Какая нелепость! Зачем? Кому нужно убивать жалкого, спившегося голодранца?

ФАНДОРИН: Г‑голодранца? А кучер, который так неудачно вёз меня со станции, рассказывал, что Казимир Борецкий прикатил первым классом и в вагоне его сопровождал цыганский хор.

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Старый кутила! Он, кажется, говорил, что занял пять тысяч.

ФАНДОРИН: Да кто бы одолжил такому человеку целых пять тысяч без верных гарантий?

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА (смешавшись):  Откуда же… откуда же мне знать!

ФАНДОРИН: Разумеется. Тогда позвольте о другом. Мне известно, что много лет назад между вашим мужем и Казимиром Борецким произошёл разрыв. Из‑за чего?

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Я… Право, не помню… Это было так давно…

ФАНДОРИН: Правда ли, что ваш деверь в своё время был привлекательным мужчиной?

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Не в моём вкусе… Слишком вульгарен.

ФАНДОРИН: Да? У него из кармана выпала записка. (Достаёт записку, читает.)  «Вот твои пять тысяч. Больше ты от меня ничего не получишь. Если не оставишь меня в покое, клянусь, я убью тебя!» Подписи нет. Почерк женский. Он вам не з‑знаком? (Показывает ей записку.)

Лидия Анатольевна вскрикивает, закрывает лицо руками.

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА (рыдая):  Я дура! Дура! Я была не в себе! Нужно было просто отправить деньги, и всё!

ФАНДОРИН: Чем он вас шантажировал? Прежней связью?

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Да! Станислав чудовищно ревнив. Он когда‑то отказал брату от дома. Ему померещилось, будто Казимир за мной ухаживает. О, если бы он узнал, что дело не ограничилось одними ухаживаниями… С годами гордость развилась в нём до астрономических размеров. Во всяком пустяке он видит ущемление своей чести! И Казимир отлично этим воспользовался. Этот негодяй был по‑своему очень даже неглуп. И ещё эта злосчастная записка! Хотела припугнуть, а вместо этого дала ему в руки ужасную улику. (Падает на колени, кричит.)  Господин Фандорин, заклинаю вас! Не говорите Станиславу! Для него это будет страшным ударом. Я… я не знаю, что он со мной сделает! Он так презирал своего брата!

Вбегает Станислав Иосифович.

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ: Лидия! Что такое? Почему ты кричишь? Почему стоишь на коленях? (Поражённый, пятится и машет рукой.)  Нет! Нет! Неужели… Это ты? Ты его..? Коньяком, да? Коньяком?

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА (вскочив):  Как ты… как ты можешь? Эраст Петрович, я не…

ФАНДОРИН (остановив её жестом, быстро):  Почему вы допускаете, что ваша жена могла отравить Казимира Борецкого?

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ (не слушая Фанд орина):  Лида, я восхищаюсь тобой!

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Так ты обо всём знал? Все эти годы?

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ: Нет, я узнал недавно. Месяц назад обнаружил в твоём ридикюле записку, в которой он напоминал тебе о «прошлом безумии» и просил о встрече. Я был сражён! Я… столько вынес! Моя жена! С этим гнусным сатиром! С этим ничтожеством! Какого труда мне стоило не подать вида! Я хотел расквитаться с вами обоими, только не мог придумать, как именно. Но теперь я всё, всё тебе прощу! Ты искупила свою вину!

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Мерзавец! Я боялась, я давала ему деньги! Только бы уберечь тебя от удара! А ты в это время думал, как мне отомстить?!

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ: Как деньги? Какие деньги ты ему давала?

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Негодяй! Ты и теперь хочешь меня погубить! Не слушайте его! Эраст Петрович, клянусь, я не убивала Казимира!

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ: Ты давала ему мои деньги? Ах, впрочем, какое это теперь имеет значение! Милая, не отпирайся. Это произведёт плохое впечатление на присяжных. Я найму лучшего адвоката! Спасовича или самого Плевако! У пас теперь довольно для этого средств! Весь зал будет рыдать, тебе вынесут самый мягкий приговор! Или вовсе оправдают.

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: А ты со мной разведёшься на законном основании как с неверной супругой? Оставишь меня без копейки, обдуришь Ингу и будешь проживать наследство один? Ах! Я всё поняла! Господин Фандорин! Я поняла! Этот человек чудовище! Казимир был в тысячу раз лучше тебя! По крайней мере он был живой, а ты мумия, засушенная мумия! И притом мумия подлая! Это он, он отравил Казимира, а не я! Месяц думал, как отомстить, и придумал! Брата убить, а вину свалить на меня! Одним ударом двух зайцев!

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ: Ну уж… Ну уж это я не знаю, что такое! Эраст Петрович, вот уж воистину с больной головы на здоровую!

Занавес начинает закрываться и свет меркнуть ещё на предыдущей реплике Лидии Анатольевны. Завершается сцена под истерический хохот Борец‑кой, повторяющей «Мерзавец! Мерзавец! Мерзавец!»

9. От «А» до «Д»

Маса и Глаша сидят на скамейке.

ГЛАША: Масаил Иванович, а у вас в Японии девушки красивые?

МАСА: Абсорютно. (Придвигается ближе.)

ГЛАША (отодвигаясь, но совсем чуть‑чуть):  А больше чернявых или светленьких? Ну, блондинок или брюнеток?

МАСА: Брюнетки борьсе. (Снова придвигается. Наклоняется к Глашиным волосам, шумно втяги вает носом воздух.)  Бозественный аромат.

ГЛАША (смущаясь):  Как вы красиво говорите. Еще красивше, чем Аркаша…

MACА: Горова гореть. (Показывает на голову.)  Грудь бореть. (Кладёт руку на сердце.)

ГЛАША: Правда?

МАСА (заглядывает ей в лицо):  Граз горубой. (Целует.)  Губы горячий.

ГЛАША: Быстрый какой! (Слегка отталкивает его рукой, но тут же гладит по стриженной ёжиком голове.)  Это у вас такие куафюры носят? Щекотная!

МАСА: Бобрик.

Наклонив голову, щекочет Глаше нос. Она хохочет. Воспользовавшись этим, Маса обнимает её.

Входит Фаддей. Глаша, ойкнув, вскакивает и убегает.

ФАДДЕЙ: Шалапутка.

МАСА (нисколько не смутившись, встаёт и степенно кланяется):  Фаддэй‑сан. Добрый вечер.

ФАДДЕИ: И вам того же. (Садится на скамейку. Некоторое время оба молчат.)  Охо‑хо.

МАСА (со вздохом):  Нэ.

ФАДДЕЙ: Вот и я говорю. Один брат помер, за ним второй. Я их обоих годков на двадцать постарее буду, а всё живу, не призывает Господь. У вас‑то в Азии как? Если господин помер?

МАСА (показывает, будто крест‑накрест взрезает себе живот):  Сэппуку. Харакири.

ФАДДЕЙ: Во‑во. Без ножа зарезали. Вся имущества ныне Инге Станиславовне отписана. Ладно. А я‑то как? Мне‑то куда? Оставят тут жительствовать или попросят со двора?

МАСА (качает головой):  Беда.

ФАДДЕЙ: То‑то что беда.

Молчат, вздыхая.

МАСА: Доктор Диксон давно?

ФАДДЕЙ: Что давно?

МАСА (показывая вокруг):  Дома давно?

ФАДДЕЙ: У нас, что ли? Месяца три. (Показывает три пальца.)  Барин как стал болеть, пожелал доктора, и чтоб непременно англичанина, к нашим доверия не имел. Дал объявление в газету, ну этот сразу и явился. Понимаете?

МАСА (кивает):  Да. Ангричанин, газета. (Немного подумав.)  Добрый доктор?

ФАДДЕЙ: Кто его знает. Чужая душа потёмки.

МАСА (недовольно тряхнув головой):  Доктор — дока? Доктор — дрянь?

ФАДДЕЙ: А, хороший ли он доктор? Да чего ж хорошего, если барин помер. С евоными английскими лекарствами совсем расхворался, да и помер.

Маса достаёт свой свиток, смотрит в него.

МАСА (резюмируя):  Доктор дусегуб. (Встаёт, кланяется.)  До свидания, Фаддэй‑сан. Говорить господин.

Поворачивается, входит в левую половину сцены, свет за ним медленно гаснет. Фаддей таращится японцу вслед.

10. Окно

Открывается левая часть сцены. У стола Фандорин и Диксон. Справа входит Маса, видит доктора, замирает в нерешительности, потом достаёт свой свиток, тушечнииу, кисть и быстро пишет сверху вниз, постепенно разматывая свиток.

ДИКСОН: …Я сделал autopsy. Исследовал желудок. Следов яда нет. Разорван сердечный мускул, как я и предполагал. Нездоровая диета, много брэнди. (Пожимает плечами.)  В бутылке брэнди. Хороший. Никаких примесь.

ФАНДОРИН: Значит, версия отравления не подтверждается. Что ж, слава Богу.

Маса отрывает кусок от свитка, с поклоном подаёт Фандорину. Тот проглядывает.

ФАНДОРИН: Со суру то, ано отоко‑о синрай‑дэкинай на. Карэ‑но хэя‑э иттэ, рэй‑но бин‑о тотте кои. Дзибун дэ бунсэки‑о яру.

ДОКТОР: Никогда еще не проводил analysis в таких условиях. Тесно, мало свет. Бутылка упала, разбилась, но я всё‑таки взял проба брэнди. Прямо с пол.

ФАНДОРИН: И отлично сделали. Иканакутэ ии. Бин‑о ковасита‑ттэ. Муко‑дэ матинасаи.

Маса кланяется, выходит.

ДИКСОН: Ну вот. Как видите, убийство is out. Осталась только кража. Могу я спросить, кого вы подозреваете?

ФАНДОРИН (рассеянно):  Простите? А, я об этом еще не думал.

ДИКСОН: Как так? Но веер необходимо найти!

ФАНДОРИН: Где вы научились русскому?

ДИКСОН: О, я всю жизнь путешествую. У меня principle: знать язык страны, в которой нахожусь. Я могу говорить (загибает пальцы)  французский, немецкий, итальянский, испанский, португальский, польский, арабский, шведский. Всюду жил, всюду лечил.

ФАНДОРИН: И на востоке?

ДИКСОН: О да! Я могу говорить хинди, урду, малайский, даже суахили! Я жил два год Восточная Африка.

ФАНДОРИН: Поразительно! А в Японии бывать не приходилось?

ДИКСОН: Нет.

ФАНДОРИН: Но по‑японски тем не менее знаете.

ДИКСОН: What?

ФАНДОРИН: Перестали понимать по‑русски? But nevertheless you do know Japanese. Когда я сказал Mace по‑японски, что не доверяю вам и чтобы он сходил за флягой, вы немедленно заявили, что фляга разбилась. Что из сего следует? Несколько выводов, а именно (на секунду задумы вается)  восемь. Вы хотели избежать повторного анализа. Это раз. Стало быть, сказали мне неправду — в коньяке яд. Это два. Разбить или выкинуть флягу вы не догадались — иначе не заявили бы столь поспешно, что она разбита. Это три. Да если и разбили, для анализа много жидкости не нужно — хватит крошечной капельки с пола. Молчите? Хорошо, продолжаю. По‑японски вы понимаете, а значит, про Японию тоже солгали. Это четыре. Вы там были, и, кажется, я догадываюсь, с какой целью. Покойный Сигизмунд Борецкий рассказывал мне о конкурентах, тоже охотящихся за волшебным веером. Вы ведь из их числа? Это пять. И сюда, в усадьбу, вы попали неслучайно. Узнав, кому достался веер, тоже перебрались в Россию. Ждали своего часа. А тут кстати и объявление в газете (показывает свиток, полученный от Масы).  Это шесть. В этом свете смертельная болезнь Сигизмунда Борецкого выглядит крайне подозрительно. Я буду требовать эксгумации. Это семь. А уж то, что вы отравили Казимира Борецкого, и вовсе не вызывает сомнений. Это восемь. Таким образом, я обвиняю вас в двойном убийстве!

Во время этого монолога Фандорин наступает на Диксона, а тот пятится вглубь сцены.

ДИКСОН: No, for Gods sake! Я не убивал мой patient! Я… я просто плохо его лечил! За это можно отобрать мой doctors license, но я не убивал! И Казимир Борецкий убил не я!

ФАНДОРИН: Вам будет трудно опровергнуть улики. Пойду, займусь коньяком.

Поворачивается спиной к доктору.

ДИКСОН: Не надо улики! Я знаю, кто убивал! Я скажу, я всё скажу!

В это время тень в окне, на которую зрители давно уже перестали обращать внимание и считали неодушевлённым предметом, оживает. Вспышка, выстрел, тень исчезает. Фандорин спиной к окну, и поэтому не сразу понимает, что произошло.

Доктор с криком падает. Фандорин бросается к нему.

ФАНДОРИН: Что? Молния? (Нагибается, хва тает доктора за плечи.)  Кровь! (Втягивает но сом воздух.)  Порох!

Кидается к открытому окну, за которым шумит дождь. Пробует перелезть через подоконник, но со сломанной рукой у него не получается. Тогда отбегает в середину комнаты, разбегается и выпрыгивает в окно.

Яркая вспышка, грохот грома.

Конец первого действия.

Второе действие 1. В темноте

Перед занавесом. Полная темнота. Громкий шум дождя и ветра. Раскаты грома, но зарниц и молний нет.

Крик Фандорина: Стой!

Вспышка выстрела.

Топот бегущих ног.

2. Все мокрые

Шум грозы становится приглушённым фоном. Занавес открывается.

В гостиной Фандорин, он стряхивает с плеч и волос брызги дождя. На полу у окна лежит прикрытое тёмной скатертью тело.

Входит нотариус. Он в халате и шлёпанцах.

СЛЮНЬКОВ: В чём дело? Зачем ваш японец меня поднял? Я уже лёг.

ФАНДОРИН: Разве вы не слышали выстрелы?

СЛЮНЬКОВ: Я слышал раскаты грома. А что, были выстрелы?

Входит Инга. Она в пеньюаре. Волосы замотаны полотенцем.

ИНГА: Господи, что ещё стряслось?

ФАНДОРИН: Чрезвычайное событие. У вас… м‑мокрые волосы?

ИНГА: Да, помыла перед сном.

Входит Ян в блестящей от воды крылатке.

ЯН: Что? Нашли веер? Шёл через двор, услышал крики.

ФАНДОРИН: Что вы делали во дворе? Ночью, под дождём?

ЯН: А вы думали, я преспокойно спать лягу? После того, как у меня миллион стащили? Да я уже и дом, и флигель, и двор обошёл. Прикидывал, где искать…

Входят супруги Борецкие. За ними Маса, встаёт у дверей, сложив руки на груди.

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Это совершенно невыносимо! Когда закончится этот кошмар? Инга, что это такое? Немедленно иди в свою комнату и не возвращайся, пока не приведёшь себя в надлежащий вид!

ФАНДОРИН: У вас обоих мокрые туфли. Могу я узнать, почему?

Супруги переглядываются, молчат.

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ (отведя Фандорина в сторону, вполголоса):  Эраст Петрович, у Лидочки была истерика. Она выбежала в сад, под дождь. Я за ней, с зонтом. Насилу уговорил вернуться… Только начала успокаиваться, и тут ваш азиат. «Давай гостиная, быстро!» Ей‑богу, можно бы и поделикатней…

Ян и Инга тоже отходят в сторону.

ИНГА: Мама права… Я в таком виде. Слуга Эраста Петровича чуть не выволок меня из комнаты. Не смотри на меня.

ЯН (рассеянно):  В каком виде?

ИНГА (показывая на полотенце):  Ну вот это…

ЯН: Довольно красиво, похожа на турчанку. И платье такое, с кружевами…

ИНГА: Господи, ты хоть что‑нибудь замечаешь кроме своих кроликов?

ЯН (глядя поверх её плеча на лежащее тело):  Да… Например, вот это. (Показывает пальцем.)

Инга оборачивается и вскрикивает.

ЯН: Послушайте, особенный чиновник, это уж чересчур. Зачем вы снова притащили сюда папашу? Он, конечно, был существом малопочтенным, но всё же…

Слюньков, стоящий ближе всех к телу, оборачивается и шарахается в сторону.

Лидия Анатольевна ахает.

ФАНДОРИН: Это не ваш отец.

ЯН: Что‑что? (Оглядывается на Ингу.)  Старик не был моим отцом? Но откуда вы‑то можете знать такие интимности?

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ: Казимир не отец Яна?

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Даже если так, зачем нужно было снова притаскивать сюда мертвеца?

ЯН: Позвольте, кто ж тогда произвёл меня на свет?

ФАНДОРИН: Это мистер Д‑Диксон.

ЯН: Мой отец?! Англичанин?!

Всеобщее замешательство.

ЛИДИЯ АНАТОЛЬЕВНА: Невероятно!

СТАНИСЛАВ ИОСИФОВИЧ: А где он? Где доктор?

ФАНДОРИН (теряя терпение):  Вот он! Его убили!

ИНГА: Как убили? Зачем убили?

ФАНДОРИН: Чтобы он не выдал мне убийцу.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 >>