Стр. <<<  <<  18 19 20 >>  >>>   | Скачать

Ф. м. том 2 - cтраница №19


Убийца!— прошептал Порфирий Петрович, ибо ничего иного в этот миг сказать не надумал, а к тому же был уверен, что сфинкс сейчас обрушится на его собственную ошалевшую от быстроты событий голову.

—Утверждение в данных обстоятельствах вполне бесспорное.— Свидригайлов деревянно рассмеялся.— Да вы, может быть, вздумали, что я и вас…? Напрасно. И мальчика‑то не следовало. Это меня инстинкт самосохранения попутал. Право, лучше б я дал ему пальнуть.

Он ловко повращал трость двумя пальцами и уселся на стул, где недавно еще находился Лужин. Рукою в перстнях небрежно отодвинул пачку кредиток, оперся о стол локтем и зевнул.

—Я не понимаю… — с трудом произнес пристав, уразумев лишь одно — что жизнь его по какой‑то причине в сию минуту еще не заканчивается.

—Вы кто? Полицейский?— с любопытством разглядывал его преступник.— Я, например, Свидригайлов, Аркадий Иванович, отставной корнет и рязанский помещик. А как вас звать?

—Федорин, Порфирий Петрович,— ответил надворный советник, да еще преглупо поклонился, словно при самом обычном знакомстве.— Пристав следственных дел Казанской части.

—Так это вы, стало быть, убийства расследуете? Ловко вы меня тут подстерегли, очень ловко. Не ожидал. Должно быть, вы весьма умны.

Рязанский помещик снова зевнул. Не может быть, чтоб он это со скуки, мимоходом подумал пристав, какая уж скука, когда два трупа. Это у него нервная зевота — факт, медицине известный.

—Нет, сударь, я нисколько не умен, а напротив совсем дурак‑с,— с горечью молвил Порфирий Петрович, ибо это была истинная правда.

Однако Аркадий Иванович понял его неправильно.

—Это вы насчет того, что чересчур самонадеянно поступили, когда вдвоем на такое дело пошли? Но откуда вам было знать, что я таков?— Он показал поросший волосами кулак, размером с младенческую голову.— Обычного человека да при вашем вооружении вы отлично бы заарестовали. А я силен, как медведь. Кстати, по молодости лет, спьяну, любил с медведем побороться, без труда косолапого на спину валил. У меня и в полку прозвище было «Топтыгин». Что правда, то правда — природой одарен, прещедро. Воспользовался только не в благо. Да что вы всё стоите?— будто спохватился Свидригайлов.— В ногах правды нет. Садитесь.

Он хотел пододвинуть другой стул, но Порфирий Петрович опередил его:

—Ничего‑с. Я сам.

И уселся чуть поодаль, таким манером, чтобы оказаться недалеко от упавшего на пол револьвера. Расстояние было — шага два. Ближе нельзя, бросилось бы в глаза.

—Позволительно ли мне будет поинтересоваться, что вы намерены делать далее?— спросил надворный советник, думая сейчас только о том, чтобы потянуть время.

С вами?— Свидригайлов удивился, словно этот вопрос еще не приходил ему в голову.— Право, не знаю. Я и на свой счет пока в сомнении. То есть, имею намерение отправиться в путешествие, но пока еще не вполне решил касательно деталей… Давайте покамест потолкуем. Давно не имел возможности хорошо поговорить, да с умным человеком. Давайте руку зашибленную перетяну, чтоб не беспокоила.

Он вынул платок и очень ловко, почти не — причинив Порфирию Петровичу страданий, перетянул кисть.

Еще и головой покачал:

—Кости переломаны. Через час‑другой заболит сильно. Это у меня в набалдашник свинец залит. В деревне еще сделал, руку укреплять. Не думал, что для другого сгодится.— Аркадий Иванович помочил водою из графина салфетку и протер запачканного сфинкса.— Таинственный зверь. Человекам загадки загадывает, а не ответишь — изволь отправляться в царство Аида.

Он развязал на себе галстух и соорудил подобие перевязи, на которой заботливо расположил руку пристава.

—Вот так. А теперь мы с вами хорошо и неспешно поговорим, ночь еще длинная. Потому что как же умным людям по душам не поговорить, хоть бы и среди этакого бедлама?— кивнул он на два мертвых тела.— И даже особенно среди бедлама. Вся Россия в этом.

—Вы находите?— повернулся к нему Порфирий Петрович, всем видом изображая заинтересованность, а на самом деле выгадывая еще пару вершков расстояния до своего «франкотта».

Заболтать бы этого любителя «хороших разговоров», подумал он, да как‑нибудь исхитриться — тут мало револьвер подхватить, надо еще успеть к стенке отскочить, пока он своим сфинксом не размахнулся.

—Я ведь, признаться, совсем не вас тут подстерегал‑с,— начал он забалтывать.

—А кого?

—Студента Раскольникова, Родиона Романовича. Этим объявлением Свидригайлов ужас как заинтересовался.

—Раскольникова? Но, помилуйте, почему?

Да вот, изволите ли видеть… — Порфирий Петрович сконфуженно улыбнулся.— Вообразилось мне, что это не обычные какие‑нибудь убийства, не с корысти и не из мести, а… Как бы это выразить? Преступление нового типа, в согласии с общим кризисом религии и веяниями эпохи‑с. Померещилось мне сдуру, что тут непременно какая‑нибудь теория должна быть. И, на грех, Родион Романыч подвернулся. У него как раз теорийка одна имеется, прелюбопытная. Насчет человечества. Мол, всяких обыкновенных, никчемных людишек убивать вполне дозволительно, если, конечно, для пользы дела и если сам убийца — человек необыкновенный. Это одно‑с. А другое — студент во все время расследования, как нарочно, под ногами у меня путался. То с одной стороны высунется, то с другой. А про вас я и не думал вовсе…

Кажется, получалось. Помещик слушал с огромным интересом, а свою жуткую трость уставил в пол и уперся в сфинкса подбородком. Ну и глаза, подумал Порфирий Петрович. Он, Аркадий Иванович этот, самый настоящий сфинкс и есть: загадывает загадку, и попробуй не отгадай.

—Ну что же вы,— усмехнулся Свидригайлов,— умный человек, и по всему видно, опытный, должны бы в душах лучше читать. Какой из Родион Романовича убийца? Убийство — дело серьезное, а у него фантазии одни. Главное же, сердце у него жалостливое, не то что у меня. Думаете, легко человека, даже самого прескверного, топором или вот этим вот сфинксом по темечку? В голове ведь душа обретается. Не здесь, как фигурально выражают поэты,— он коснулся груди,— а вот тут‑с, под костьми черепа. Разве нет?

Порфирий Петрович, будучи человеком практического умонастроения, вопрос о месторасположении души считал схоластическим, а потому от суждения воздержался.

—Нет,— продолжал Аркадий Иванович.— Для убийства нужен человек грубый, человек действия, арифметический человек. Так что с Родионом Романовичем вы обмишурились. Зато про теорию угадали верно. Есть у меня одна теорийка, собственного изобретения. Обогатить ею человечество не тщусь, да и опасно, а для себя одобрил и с успехом применил.

Надворному советнику уже стало ясно, что нужно не забалтывать собеседника, а всего лишь не мешать ему говорить — так для плана выйдет лучше. Помещик, видно, и в самом деле давно ни с кем откровенно не разговаривал, потому что слова лились из его уст неостановимым потоком.

—Ведь я, милостивый государь, кто? Животное, и притом злое животное. Это благородный лев сражает жертву одним ударом, наповал, и единственно лишь ради утоления голода. Я же всегда был подобен коту, которому над мышкой еще поизмываться надо. Всегда во мне это было, сладострастие пополам с жестокостию. Но было и иное… нечто. Если б того, иного, не было, то я нисколько и не чувствовал бы себя злым животным, верно?

Странные огоньки вспыхнули при этих словах в неподвижных глазах Свидригайлова, и Порфирий Петрович мысленно поежился: э, голубчик, да тебе, пожалуй, не в каторге место, а в скорбном доме, в отделении для буйных.

—Произошло в моей жизни кое‑что, не столь давно. Вам ни к чему знать. Скажу лишь, что встретил я одну необыкновенную девушку… Нет, неважно.— Аркадий Иванович тряхнул рукой, будто отгоняя какое‑то видение.— Вы только не вообразите себе, будто я через это событие, как пишут литераторы, переродился к новой жизни. Нисколько! Жену свою, Марфу Петровну, я уж после того отравил… Что глазами хлопаете? Удивляетесь признанию? Да что мне скрытничать, если я на ваших глазах только что двоих укокошил?

И если ты меня вскоре вслед за ними отправишь, добавил про себя пристав, еще чуть‑чуть съехав телом в нужном направлении. Оставалось переместиться совсем немного, а там лишь улучить удобное мгновение — когда болтливый убийца зажмурится или хоть взгляд отведет.

Пока, однако, глаза Свидригайлова, хоть и затуманенные воспоминанием, были всё устремлены прямо на Порфирия Петровича.

—Но к тому времени, когда я Марфе Петровне в ее любимую наливку итальянских капель подлил, у меня уж созрела моя теорийка. Под нее и кредитец взял.

—Кредитец?

—Да. Теория моя, видите ли, состоит в том, что я себя, злобное животное, перед отъездом в Новый Свет, должен в нуль вывести. Чтоб в вояж отправиться чистым, как младенец. Так сказать, новорожденным человеком.

—Что‑то я перестал вас понимать,— нахмурился пристав, в самом деле запутываясь в свидригайловских аллегориях.— Как это «вывести в нуль»?

Очень просто, посредством некоторого арифметического действия. Я, знаете ли, огромный грешник,— доверительно сообщил Аркадий Иванович, словно рассчитывал удивить собеседника этим откровением.— Не в смысле обычных человеческих пакостей, на какие всякий горазд. То есть, конечно, и блудил, и плутовал, и пьянствовал. Желал, так сказать, и жены, и осла, и вола. Все это делают, во всяком случае многие. Но душу живую убивают весьма и весьма немногие, и тут уж прощения нет. Каждая погубленная душа в некоей бухгалтерии зачитывается в большущий минус. На мне таких минусов четыре.

—Шелудякова, Чебаров, Зигель… — принялся считать Порфирий Петрович.

Но Свидригайлов рассердился, перебил:

—При чем тут Зигель? Какая душа у Зигель? Дойду еще до Дарьи Францевны, а сейчас я про иное. Об жене моей Марфе Петровне я вам уже сказывал. Ее я себе проавансировал, с последующим погашением ссуды.

—Что‑с?— вновь недопонял надворный советник.

Вы слушайте, не перебивайте! Это, стало быть, первый мой минус. Хотя нет, если по порядку, то он выходит третий. Я ведь еще прежде жены две живых души извел. Но Марфу Петровну хоть по страсти и расчету, а тех двоих ни с чего, от скуки да развращенности. Первый мой минус приключился, когда я девочку одну глухонемую до веревки довел. Сам не убивал, но лучше бы уж собственными руками, всё не так подло бы вышло. Не стану рассказом времени отнимать — долго получится… И еще лакея своего, тоже неподсудным образом, так что даже и под следствие не угодил. То есть для закона до самого последнего времени я был совершенно чист,— засмеялся Аркадий Иванович,— хоть и ходил по белому свету тремя минусами, словно тремя осиновыми колами, пронзенный… Ну вот‑с. А когда я ту девушку полюбил, начались у меня видения… Я вам этого еще не сказывал, что полюбил‑то? Сказывал? Это, знаете, как бывает: встретишь женщину, одну на всю жизнь… То есть, может, и не встретишь, а нафантазируешь себе. Ее, скорее всего, не существует вовсе, этой женщины — одна игра воображения. Исчезнешь ты, и ее тоже не станет. Вот кстати интересно будет проверить, исчезнет она или нет… — Он на миг умолк, о чем‑то призадумавшись, да и тряхнул головой.— Ладно, passons. He о том ведь рассказать хотел — о видениях. Так вот, когда я девушку эту полюбил или нафантазировал (сам не знаю), начались у меня видения…

Поскольку тут в рассказе снова повисла пауза, Порфирий Петрович переспросил:

—Видения‑с?

И еще немножко в сторону сдвинулся, благо взгляд у помещика сделался невидящий, стеклянный. Свидригайлов вздрогнул.

—Да. Не то чтобы страшные какие‑нибудь, а так… Девочку ту раза два видел. Ночью проснусь — сидит подле кровати в одной белой рубашонке, ноги под себя подвернув… Ноги у нее, как две спичечки были…

—И что же?

Ничего. Смотрит и молчит. Она же глухонемая была. Я на нее рукой — уйди, уйди. Тогда встала и тихонько ушла. Очень покорная была, такою и осталась… Потом Филька, лакей мой, вдруг явился, трубку подает. В точности как при жизни. Я никогда пуглив не был и тут не испугался. Даже покуражился. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить,— вон, негодяй!» И одолел призрака, нетрудно оказалось… С Марфой же Петровной и вовсе смех.— Свидригайлов, действительно, издал горлом сухой звук;, вроде «хе‑хе».— Это уж недавно совсем, третьего дня. Сижу после дряннейшего обеда из кухмистерской, с тяжелым желудком,— сижу, курю — вдруг Марфа Петровна, входит вся разодетая в новом шелковом зеленом платье, с длиннейшим хвостом: «Здравствуйте, Аркадий Иванович! Как на ваш вкус мое платье?» Стоит, вертится передо мной. «Охота вам, говорю, Марфа Петровна, из таких пустяков ко мне ходить, беспокоиться». «Ах бог мой, батюшка, уж и потревожить тебя нельзя!» Я ей говорю, чтобы подразнить ее: «Я, Марфа Петровна, жениться хочу». (Это правда, имею намерение). Она говорит: «От вас это станется, Аркадий Иванович; не много чести вам, что вы, не успев жену схоронить, тотчас и жениться поехали. И хоть бы выбрали‑то хорошо, а то ведь, я знаю,— ни ей, ни себе, только добрых людей насмешите». Взяла да и вышла. Ну к кому, скажите, кроме меня такие дурацкие призраки являются?

Порфирий Петрович сидел теперь так, что мог надеяться подхватить револьвер здоровою рукою с первой попытки, ибо вторая ему вряд ли была бы предоставлена. Таким образом, в диспозиции произошла важная перемена, о которой болтливый убийца еще не догадывался. Однако пристав решил не торопиться.

Во‑первых, следовало выждать какого‑нибудь особенно удобного мгновения, а во‑вторых, пускай уж выложит всю правду сам, по собственной охоте. Покойника ведь после не расспросишь (а Порфирий Петрович почти не сомневался, что преступник револьвера не испугается и кинется прямо под пулю).

—И все ж таки не понимаю я ваших математических аллегорий,— подвинул надворный советник Свидригайлова в нужном направлении.

—Да чего тут понимать! Сказано вам: три живые души я погубил. Три страшных минуса на себя записал. По теории вашего Родиона Романовича, они, может, и обыкновенные, но все равно — живые души. Только, на мое счастье, есть еще на свете люди иного сорта, с душою мертвой, гниющей. Они заражают своими гнилыми миазмами атмосферу, губят и вытравливают вкруг себя всё и вся. Моя теорийка позатейливей раскольниковской будет, не находите?— Аркадий Иванович расхохотался.— Это я еще у себя в деревне рассудил, с месяц тому. Если я за глухонемую и за лакея, да за мою Марфу Петровну трех смертоносных бацилл истреблю, то как раз три на три выйдет. Примечаете, как я живую жену (а она ведь тогда еще совершенно жива была) заранее сам себе проавансировал?

Он хотел посмеяться еще, но что‑то в груди сорвалось — вышло похоже на рыдание.

—А как, по вашей терминологии‑с, живую душу от мертвой дискриминировать?— прищурил глаза Порфирий Петрович.

Никто их, бацилл этих, не любит — вот верный признак,— убежденно заявил Свидригайлов.— Никто по ним не заплачет. Ни одна душа. Что вы прищурились‑то? Подумали, что и обо мне никто не заплачет?— Он усмехнулся.— Это так и было ДО поры до времени, но теперь, когда я кое‑какие расчеты произвел, возможно, некие ясные очи и уронят одну‑две слезинки. Впрочем, неважно… — Помещик тряхнул головой.— А к тому же, по прежней своей петербургской жизни, кое‑кого из бацилл я лично знал. У вас тут, вокруг Сенной площади, много всякой швали. Ну, вот я и надумал нанести визитец двум старым своим приятельницам, гадинам, каких свет не видывал.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 >>