Стр. <<<  <<  16 17 18 >>  >>>   | Скачать

Ф. м. том 2 - cтраница №17


Тяжелая рука Аркадия Сергеевича легла ему на плечо.

—Тсс! Не надо кричать. Нехорошо,— с укором сказал депутат.— Я знаю, что вы не хотели его убить. Просто вы толкнули моего мальчика слишком сильно. Много ли ему надо? У него такие хрупкие косточки. Как у ребенка.

Сивуха перевел взгляд на мертвеца.

—Смотрите, какой он красивый. Какие у него тонкие черты лица, какие золотые волосы. Правда, он похож на ангела?— Он неожиданно хихикнул.— Я вам сейчас смешную историю расскажу. Это Олежек придумал вас нанять. Но на одни деньги, говорит, этот интеллигентик не клюнет. Тут нужен магнит попритягательней. Давай, говорит, пап, ему нимфетку эту подсунем. Жалость — вот на что мы его подцепим. Саша Морозова сначала ни в какую не соглашалась. Тогда Олежек к ней в виде ангела явился. Наутро звонит она мне, согласна, говорит. Видение мне было. Явился златовласый ангел, разрешил.

Тихий восхищенный смех перешел во всхлип, депутат шмыгнул носом, а Ника вспомнил, как Саша, увидев Олега в коридоре, сказала: «на ангела похож».

—Отлетел мой ангел‑хранитель. Навсегда… Аркадий Сергеевич беззвучно заплакал. То есть слезы‑то текли, но лицо в плаче участвовать будто отказывалось, оставалось совершенно неподвижным. Да и голос не дрожал.

—Да, вот еще что,— перешел Сивуха на деловой тон.— Я там на столе чек положил. На шестьдесят тысяч евро. На имя Александры Филипповны Морозовой. Она эти деньги честно заработала. Отдайте ей. И простите вы ее Бога ради, а то она ведь с ума сойдет. Это она всё из‑за брата. Ничего не поделаешь — цельный человек. Если кого полюбит, ни перед чем не остановится. Вроде нас с Олегом… Ну, что еще?— Он как бы задумался, но смотрел по‑прежнему не на собеседника, а на мертвого сына.— Вам я ничего не должен, потому что ни одно из поручений до конца вы не выполнили. Разве что… — Он взял со стола синюю папку.— Держите. На — память об этой веселой истории. Мне больше не нужно. Из‑за этой проклятой пачки бумаги я потерял сына… Пить хочется.

Он повернулся и неуклюже, словно вслепую, пошел мимо столов. Задел плечом стеллаж, с него на пол посыпались книги.

Аркадий Сергеевич присел на корточки, аккуратно подобрал их, положил на стол. А одну — старую, растрепанную — как взял, так и застыл с нею в руках.

—«ФОКУСНИК‑МАНИПУЛЯТОР. Занимательное пособие для маленьких волшебников». Это я ему купил, когда он семилетним курс лечения в больнице проходил. Тогда медицина еще вся бесплатная была. В Филатовской он лежал. Крошечный такой лягушоночек. Очень он этой книжкой увлекся. Фокусы мне показывал. Как из синего раствора сделать желтый. Как вынуть из уха орешек. Мой маленький фокусник‑манипулятор…

Сивуха издал странный звук. Сначала показалось — рыдание, но нет, это был просто взрыв судорожного кашля.

Чтобы смочить горло, взял початую бутылку минералки, поднес к губам, но прежде, чем отпить, сунул в рот лежавшую на столе таблетку.

—Стойте!!!— выкрикнул Ника.

Но на горле Аркадия Сергеевича уже дернулся кадык.

—Вы что наделали!?— прохрипел Фандорин — куда‑то вдруг подевался голос.— Суйте кулак в горло, вас вырвет!

Депутат пожал плечами.

—Странно. Вы говорили, яд моментального действия, а я ничего не чувствую. Ноги вот только…

Чуть покачнувшись, он подошел к дивану, где полулежало тело Марка Донатовича. Сел рядом, запрокинул голову назад. Губы медленно раздвинулись в спокойной улыбке.

Домой Николас попал только утром. Всю ночь давал показания и разъяснения, а потом еще навещал Валентину, у которой и в самом деле обнаружилось тяжелое сотрясение мозга — хорошо хоть костей не переломала.

По дороге на Солянку еще заехал на Главпочтамт, дождался открытия и отправил с курьерской службой запечатанный конверт Саше Морозовой. Внутри только чек на шестьдесят тысяч — ни письма, ни даже приписки. Пусть получит то, что хотела, а в остальном, как говорится, Бог простит.

С отправкой чека, конечно, можно было и подождать, но больно уж не хотелось возвращаться в дом, который перестал быть домом. Жене Николас позвонил еще вечером, из милиции. Ничего рассказывать не стал, лишь коротко и сухо сообщил, что у них с Валей срочная работа, ночевать он не приедет.

Все разговоры и объяснения потом, думал он, идя по залитому солнцем двору. Сначала выспаться.

Алтын наверняка уже уехала в редакцию, но подниматься в квартиру он все равно не стал. Она стала чужой, там не уснешь.

Поэтому вошел в соседний подъезд, где офис. Можно отлично устроиться на диване в приемной. Вали нет, никто не разбудит.

Первым делом он опустил жалюзи, чтоб не мешало солнце. Посмотрел на синюю папку, полученную от Аркадия Сергеевича. Надо бы прочесть, чем там у Порфирия Петровича закончилось расследование. Нет, потом. Когда на душе станет полегче, поспокойнее.

Рукопись пока решил запереть в стол.

В кабинете шторы были раздвинуты. Странно, он не помнил, как это сделал.

Положив папку в ящик, Фандорин хотел выйти и вдруг увидел, что у окна, в кресле, спит Алтын.

Жена у Ники и так была вполне миниатюрная, когда же вот так сворачивалась калачиком, то вообще казалась какой‑то Дюймовочкой.

Он замер, боясь пошевелиться. Осторожно попятился к двери, и тут, конечно же, скрипнула подлая паркетина.

Алтын проснулась сразу. Из кресла выпрыгнула легко, будто и вовсе не спала. Подлетела к мужу и яростно схватила его за лацканы, для чего ей пришлось подняться на цыпочки.

—Что случилось?!— закричала она.— Почему у тебя молчал телефон! Я всю ночь… — Она задохнулась.— Я же почувствовала! По голосу! Ты снова влип в плохую историю, да? Ты в опасности? Тебя надо спасать? Чтоб она провалилась, эта твоя «Страна Советов»! Неужели нельзя найти себе какое‑нибудь нормальное занятие? Да говори же ты, не молчи! Почему ты мне в глаза не смотришь?

Значит, выспаться не удастся, понял Фандорин.

Он мягко высвободился и усталым голосом сказал:

—Зачем ты столько говоришь? И всё про ерунду. Не нужно. Скажи просто: «Случилось страшное несчастье. Я полюбила другого. И не знаю, как быть». Я тебе помогу. Будем как‑то выкарабкиваться из этой ситуации вместе. Не теряя человеческого облика. Ну что теперь поделаешь? Полюбила так полюбила. Научусь жить один.

Ее взгляд — вот что было красноречивее любых уверений и оправданий. В глазах Алтын отразилось такое наивное, такое неподдельное изумление, сыграть которое невозможно. Да и не отличалась она никогда актерскими талантами.

—Ты про что это, Ника?— озадаченно спросила жена.— Какого еще «другого»?

—Такого! Пианиста твоего,— пролепетал он.— Я же видел, как ты на него смотрела…

И понял, что это прозвучало полной ахинеей. Поправился:

—Не в том дело. Я почувствовал. Сердцем почувствовал. Ты, может быть, еще сама не разобралась, но мне‑то видно. Конечно, он красив, он гений, он открыл для тебя новый мир… Тут он заткнулся, потому что Алтын коротким, точным ударом врезала ему под ложечку, и у Николаса перехватило дыхание.

—Ты что несешь!!!— завопила свирепая татарская женщина и вдобавок еще лягнула его по лодыжке ногой (слава Богу, необутой).— Англичанин хренов! Урод! Бестолочь!

И произнесла еще много всяких слов, в том числе совершенно нецензурных.

Все они, даже самые обидные, показались магистру истории райской музыкой, почище пресловутой «Фантазии фа‑минор».

А в конце Алтын разревелась и, горько всхлипывая, сказала уже без ругани:

—Какой же ты дурак, Фандорин… Я люблю не Славу, а его пальцы, его талант. Талант — единственное, что в нем есть. Больше любить его не за что. То есть, может, и есть, но это мне по барабану. Любить я умею только тебя. Потому что ты один, и никого лучше тебя на свете нет. Во всяком случае, для меня.

Последняя фраза несколько подпортила впечатление от этой тирады, но Николас все равно расплылся в улыбке.

—Мы с тобой одно целое, разве неясно?— высморкавшись и уже без рыданий объяснила жена.— Ты без меня пропадешь. А меня без тебя вообще не будет… Такие вещи вслух не говорят. Но раз уж ты такой идиот… Сердцем он почувствовал! Да у вас, мужиков, вместо сердца калькулятор!

Николас не спорил, он был абсолютно согласен со всем, что она сказала и еще скажет. Но ей, видимо, показалось, что бунт подавлен не до конца.

—Я ужасно люблю музыку. До тридцати пяти лет дожила и вдруг поняла. Это такой кайф! Но раз тебя мои уроки достают, я их отменяю. Чему научилась, тому научилась. Только можно я рояль оставлю? Я буду играть, когда тебя дома нет.

Тут Ника, конечно, переполошился, замахал руками:

—Ну что ты, не нужно отменять! Раз тебе нравится, занимайся, сколько хочешь.

—Нет, я отменю,— сказала она. Он сказал:

—Ни за что. Я себе этого не прощу.

Потом они долго и страстно мирились — прямо в кабинете, в плохо приспособленных условиях, но это уже посторонних не касается.

В половине одиннадцатого Алтын обнаружила, что уже половина одиннадцатого. С причитаниями про планерку наскоро оделась, а причесывалась на бегу: скакала на одной ноге, на вторую левой рукой надевала туфлю, а расческа была в правой.

Только что была рядом, и нет ее, один запах остался.

Николас перебрался в приемную на диван — одеваться, чтобы идти домой, в кровать, было лень. Да и спать расхотелось.

Он думал над загадочной фразой, которую произнесла жена. В каком это смысле: «Меня без тебя вообще не будет»? Что она хотела сказать?

Поворочался на диване, вернулся в кабинет.

Пожалуй, теперь можно и почитать про то, как Порфирий Петрович выловит Раскольникова.

Но, уже раскрыв синюю папку и держа на коленях открытую рукопись, Ника еще некоторое время ломал голову над загадкой, которую ему загадала жена.

Ни до чего путного не додумался, вздохнул, и стал читать.

СИНЯЯ ПАПКА Глава четырнадцатая АЛЕКСАНДР ГРИГОРЬЕВИЧ ВЫДЕРЖИВАЕТ ЭКЗАМЕН

Все события, описанные в предшествующей главе, не заняли и часу. Еще минут двадцать понадобилось, чтобы прихватить из квартала полицейский наряд: поручика Илью Петровича, того самого, по кличке «Порох», двух солдат и одного писца, запомнившего Раскольникова в лицо с памятного утра, когда студент в конторе лишился чувств.

Подробности надворный советник разъяснил Илье Петровичу уже по дороге на Вознесенский.

—Первое дело для нас выяснить, там ли еще объект,— втолковывал пристав, отмахивая правой рукой на ходу.— Ежели уже вернулся в свою берлогу, вы всех прочих забираете в квартал, а уж я позабочусь о том, чтоб Раскольников об этой оказии незамедлительно узнал. Родственника своего Разумихина попрошу, что ли.

—А если объект по‑прежнему у Мармеладовых?— спросил Заметов, все подсовывавшийся с другого плеча Порфирия Петровича.

Тогда так‑с. Мы прячемся под лестницу и терпеливо ждем, пока студенту наскучит пьяными рожами любоваться. Как только Раскольников станет спускаться, вы, поручик, со своими двинете ему навстречу, да с шумом, с топотом. И непременно у него спросите, где тут иемкииа квартира, потому как от соседей жалоба. Понятное?

—Чего не понять, ваше высокоблагородие,— бодро отвечал Порох.— Всё исполню. У меня к актерству дар, все говорят. Я на прошлые святки царя Валтасара представлял — имел большой успех.

—Отлично, отлично‑с — Порфирий Петрович перешел на шепот, поскольку уже входили в подъезд.— Как все‑таки славно, господа, что у нас повсюду лестницы такие темные, и под каждой обязательно закуток. Прошу‑с.

Все разместились в закутке, где лежала какая‑то ветошь и пахло сырыми дровами, а писца поместили между пролетами, чтобы знак дал.

Вышло всё в точности, как рассчитал пристав.

Мимо несколько раз проходили жильцы, но полицейских никто не заметил — темнота в подъезде, действительно, была почти полная. А минут через сорок ожидания сверху донесся кашель писца — условный сигнал.

—Давайте‑с, пора‑с,— шепнул пристав Илье Петровичу.

Ну, тот и выкатился, нарочно грохоча сапогами, и солдаты за ним.

Получилось еще лучше, чем надеялся надворный советник.

По лестнице спускался не один «объект», а целая процессия (Порфирий Петрович подглядел снизу): изможденная женщина в платке и с узлом в руке, тоненькая девушка, тоже с поклажей, трое детей, сзади же шли двое мужчин — Раскольников и какой‑то очень приличного вида господин, тащившие сундук.

—Эта, в шляпке — Софья Мармеладова,— зашептал на ухо Заметов.— Которая подкашливает — верно, ее мачеха, а бородатый не знаю кто.

Из закута очень хорошо было слышно разговор, завязавшийся на ступеньках.

—А‑а, господин… как вас… Распопов?— превосходно исполнил свою роль поручик Порох.— Не известно ли вам, где тут нумер двенадцатый?

—Я Раскольников,— донесся глуховатый, неприязненный голос.— В четвертом этаже. А что, собственно…

Но тут вмешался другой голос, сорванный и визгливый:

—Полиция! Отлично! Берите ее, сажайте в тюрьму! Чтоб не смела оскорблять дворянскую дочь! Селедка немецкая! Как она смеет мне пенять, когда у меня дети в дворянском заведении! И господин Свидригайлов вот, благороднейший человек, засвидетельствует, как она меня срамила! В прежние времена ее бы плетьми, плетьми! Ноги нашей больше не будет в этой клоаке!

Дальнейшее заглушил взрыв надсадного кашля, и продолжил мужской голос — спокойный, барственный.

—Я помещик Свидригайлов. В чем дело, поручик?

—Жалуются на шум и скандал. Явился принять меры.

—Ну и принимайте. Сказано вам: четвертый этаж. Идемте, Катерина Ивановна, вам кричать вредно. Сейчас я вас в больницу, а детей Софья Семеновна доставит по названному мною адресу. Пойдемте…

Шаги приблизились, и пристав с письмоводителем отпрянули глубже, к самой стене.

Но в дверях подъезда Катерина Ивановна остановилась.

—Погодите,— ловя ртом воздух, сказал она.— Я хочу видеть, как мерзавку эту за ворот поволокут, на съезжую!

И сколько ни уговаривали ее спутники, идти дальше не хотела.

—Очень славно‑с,— прошелестел на ухо помощнику Порфирий Петрович.— Пускай студент увидит, что в квартире кроме Лужина никого не осталось.

Несколько минут спустя полицейские вывели всю подгулявшую братию, частью с трудом удерживавшуюся на ногах. Должно отметить, что почти все шли с полной покорностью судьбе, возмущались только двое: квартирная хозяйка да очкастый длинноволосый человечек с блеющим голосом. Первая всё пыталась на ломаном русском объяснить, что скандал затеяла вовсе не она, а «крубый и неблагодарный коспоша Мармеладоф», очкастый же невнятно выкрикивал про неприкосновенность жилища и полицейский произвол. Он, в отличие от остальных, кажется, был трезв, но за такие крики вполне можно забрать и трезвого, поэтому поручик Порох на счет длинноволосого нисколько не усомнился.

Всех вывели во двор, откуда раздался торжествующий крик Катерины Ивановны: «Что, съела, плебейка?» — и еще через минуту стало тихо.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 >>