Стр. <<<  <<  8 9 10 >>  >>>   | Скачать

Ф. м. том 1 - cтраница №9


Вот, в углу. Палец был запачкан чернилами, это часто случалось. Когда перелистывали — оставался след. Фрагментарная дактилограмма Федора Михайловича у меня есть, по трем пальцам правой руки и боковой поверхности левой ладони. Двадцать лет назад составила, когда писала диссертацию «Помарки и кляксы в рукописях Ф. М. Достоевского». Ну поглядим, поглядим. Заходите завтра. Нет, лучше послезавтра, часа в три. И не забудьте про двести долларов.

Николас уходил окрыленный и даже оглушенный. В коридоре долго благодарил, даже попробовал поцеловать старой даме руку.

Руку поцеловать она не дала, а, едва за дылдой закрылась дверь, зашлась придушенным, злобным хохотом. Если б Фандорин видел, как экспертша потирает руки, как давится кашлем от хищной радости, он окончательно уверился бы в ведьминской сущности Элеоноры Ивановны.

Отсмеявшись и откашляв, Фата‑Моргана подошла к своему антикварному телефону, вынула из‑под аппарата визитную карточку и набрала номер.

—Это Моргунова,— сказала она в трубку не здороваясь (не имела такой привычки).— Еще один объявился. Комедия! Вот вы торгуетесь, а время уходит.

—Назовите более реалистичную цену,— произнес на том конце спокойный голос.

Элеонора Ивановна сердито топнула ногой.

—Уж мне‑то про цену не рассказывайте! Я профессионал! Цена остается та же, плюс двести сверху, потому что теперь вам понадобится еще один.

—Вы от жадности утратили всякую адекватность,— ответила на это трубка.— Двадцать за всё про всё, и ни цента больше.

—Нашел дурочку!— Старуха засопела.— Смотрите, пожалеете. Вот он придет послезавтра, этот человек, и я ему все скажу. То есть, не всё, конечно.— Она хихикнула.— Кое‑что. Ну как, не передумаете?

—Нет. И не звоните мне больше, старая ведьма.

Конец разговора, частые гудки.

В последующие двое суток — ночь, день, ночь да еще пол‑дня — с Николасом Фандориным ничего особенного не произошло, так что можно на время его оставить. Зато с Рулетом приключилось нечто совершенно невероятное. То есть, наверное, все‑таки не приключилось, а приглючилось. Хотя… Ну, в общем, дело было так.

Про Рулета и его прик(г)лючение

Во вторую ночь это случилось, после полуночи. Сидел Рулет на подоконнике, смотрел на звезды. Всего час как вмазался, так что было ему хорошо — и заблудившейся душе, и бедному отравленному телу.

Звезды были яркие, конкретные, плюс аппетитная луна, до которой хотелось дотянуться рукой, но Рулет понимал, что это подстава. Потянешься и навернешься с третьего этажа, реально.

Внизу прошелестели шины. Это во двор въехала «скорая помощь». Особенная такая, как ее… Реанимобиль, вот как. Фонарь на крыше медленно вращался, и это тоже было красиво. Рулет немножко посмотрел, как голубые лучи подсвечивают мрак, и снова задрал голову к небу.

Потом, через какое‑то время слышит снизу: чмок‑чмок.

Опустил голову, удивился.

По стене, вдоль водопроводной трубы, но при этом ее не касаясь, полз Спайдермен, Человек‑Паук. Неторопливо полз, основательно. Присосется верхней рукой‑щупальцей — отрывает от стены ногу. Присосется ногой — переставляет руку. Чмок‑чмок, чмок‑чмок. Башка большая, абсолютно круглая, глазищи — словно капли.

—Кул,— сказал Рулет, не испугавшись, а скорее обрадовавшись — очень уж прикольный был глюк.

Вот вчера, когда на хороший «хлеб» бабла не хватило и пришлось зарядиться какой‑то отстойной дрянью, был полный караул. Утром Рулет подполз к умывальнику, рожу сполоснуть, а умывальник вдруг возьми да оживи. Краник холодной воды оказался липкий, словно клеем намазанный — пальцы приросли намертво. Хромированная трубка вытянулась навроде змеи и обмоталась вокруг второй руки. Как стиснет запястье! Рулет заорал от страха и боли, задергался, но умывальник держал его крепко. Заглянул в зеркало, а там страшная рожа мертвяка: белая, костлявая, глаза будто две ямы, и под ними жуткие лиловые круги.

Тут он реально застремался. Зажмурился, головой затряс. Смотрит — мертвяк пропал, в зеркале его, Рулетово лицо, каким оно было давным‑давно, на школьной фотке. Гладкое такое, ясное. Не успел обрадоваться, как на лице начали проваливаться дырки — одна, другая, пятая, десятая. Сделался Рулет, как кусок швейцарского сыра — кошмар. И послышался голос, то ли из зеркала, то ли из слива: «Не отпущу. Ты мой, мой до дыр…».

Вот это была конкретная страшила. А Спайдермен — подумаешь, даже интересно.

Как в старые времена, когда циклодолом баловался. От него бывали классные зоомультики. И про паука тоже. Как‑то сидел Рулет в кресле, накушавшись цики, пялился в потолок, а там паучок в паутине, и с каждой секундой его видно всё отчетливей. Потом — бац: не паучок это, а фашистский летчик, и не паутина у него, а самолетный прицел. Как начал сажать по Рулету трассирующими очередями, прошил всего огненными пулями — кайф.

Короче, Человеку‑Пауку Рулет был рад. Высунулся из окна, протянул руку, помог перелезть через подоконник.

Костюмчик у Спайдермена был суперский, совсем как в кино. Красный, весь прошитый черными нитями, а глаза выпуклые, блестящие, и где‑то в их глубине искорки поблескивают.

—Здорово, я к тебе,— сказал гость.

Поручкались, причем лапа человека‑насекомого прилипла к Рулетовой ладони, но это было не страшно и не противно, совсем не как с Мойдодыром. Даже смешно.

—Ой, прилип. Сорри,— извинился Спайдермен и, чем‑то там чмокнув, отлепился.— Рулет, просьба к тебе есть, ерундовская. А я тебя за это научу по стенам лазить и в паутине висеть. Знаешь, как кайфово? Качаешься — чисто в гамаке. Сделаешь?

—Сделаю,— пообещал Рулет.— А чего надо‑то?

Паук сказал. Оказалось, в самом деле ерунда. Рулету сейчас ничего было не жалко, особенно для такого гостя.

Тот вежливо поблагодарил и говорит:

—Оставил бы я тебя кайф досасывать, но ведь отмокнешь скоро. Начнешь закидываться, орать, что обокрали. Начнешь ведь?

—Начну,— признал Рулет, не желая ни в чем перечить новому другу.— Можно я тебя по башке поглажу?

Очень уж у Спайдермена круглая башка была.

—После. А сейчас со мной пойдешь. Лады? Ну, Рулет и пошел. Фигли было не пойти?

В назначенный день, ровно в три часа, Фандорин явился на Тверскую. Волновался, конечно. Что из всего этого выйдет — культурное событие мирового значения или пшик?

Но с первой же минуты, едва увидел Элеонору Ивановну, понял: не пшик.

Фату‑Моргану сегодня будто подменили. Она сразу открыла дверь, сказала «а‑а, ну‑ну» и даже улыбнулась — правда, какой‑то двусмысленной и даже несколько зловещей улыбкой. Может, по‑иному просто не умела?

На нетерпеливые расспросы сказала:

—Сейчас, сейчас. Сначала деньги. С вас 5803 рубля 14 копеек… Нет, сдачи нет, я же не кассир.

Пересчитала пятисотенные купюры, проверила на детекторе ультрафиолетом. Кивнула.

Дальше и вовсе произошло чудо. Предложила чаю и налила в стаканы какой‑то бледной жидкости, пить которую Ника не решился. Не притронулся он и к курабье, тем более что в вазочке лежало всего три печеньица.

—Так что?— взмолился он.— Достоевский это или нет?

Элеонора Ивановна опять улыбнулась. Определенно, ее непривлекательное лицо от улыбки делалось еще менее приятным. Такое нечасто увидишь.

—Не будем забегать вперед. По порядку.

Она взяла распечатку, поправила свои темные очки и начала тоном музейной экскурсоводши:

—Бумага изготовлена на франкфуртской бумагопрядильной фабрике «Обермюллер». Это довольно популярная марка, широко использовавшаяся в Европе начиная с сороковых и до начала семидесятых годов 19 века. Не из дешевых — известно, что Федор Михайлович любил хорошую бумагу. Перо стальное, манчестерского производства. Именно такими перьями Федор Михайлович пользовался в шестидесятые годы. Химико‑структурный анализ чернил подтверждает их аутентичность. Марка не определяется, но степень выцветания, при условии хранения в темном месте, соответствует нужным временным параметрам. Наконец почерк и, что тоже очень существенно, маргиналии — в нашем случае это рисунки на полях… — Торжественная пауза, повышение голоса.— Вне всякого сомнения это рука Федора Михайловича.

—Ура!— Николас ликующе махнул кулаком в воздухе.— Я чувствовал!

Эксперт подняла ладонь: тише, я еще не закончила.

—Ему же принадлежит и след запачканного чернилами пальца. Это большой палец правой руки. Оптоэлектронный преобразователь с достаточной степенью точности определил папиллярный узор, который полностью совпадает с другим отпечатком, в свое время обнаруженным мною на 18 странице рукописи «Неточки Незвановой». Дерматоглифическое исследование обнаруживает выраженную расплывчатость папилляров, характерную для эпилептиков, а как мы с вами знаем, Федор Михайлович был подвержен этой болезни. Кроме того, берусь утверждать, что дактилограмма принадлежит мужчине среднего возраста, вероятнее всего, в диапазоне от сорока до пятидесяти лет. Что соответствует времени работы над «Преступлением и наказанием», когда Федору Михайловичу было сорок четыре года.

—Неужели по отпечатку пальца можно столько всего определить?— поразился Ника.

—Если оттиск хороший — да. Перехожу к гипотетической части.— Элеонора Ивановна перелистнула страницу.— Текстологический анализ исследованного фрагмента, филологической науке совершенно неизвестного, позволяет с большой степенью уверенности предположить, что перед нами часть рукописи, представляющей собой сюжетно оформленный вариант художественного произведения, которое дошло до нас в виде романа «Преступление и наказание».— Вознаградив себя за длинное предложение глотком чая, Моргунова продолжила.— Известно, что в начале июня 1865 года, отправляясь за границу, Федор Михайлович предложил издателю «Санкт‑Петербургских ведомостей» Коршу и издателю «Отечественных записок» Краевскому некий роман, который обещал закончить к октябрю. Предложение не было принято ни Коршем, ни Краевским, и до сих пор считалось, что замысел остался неосуществленным. Возможно, какая‑то часть работы все же была выполнена, а впоследствии Федор Михайлович использовал материалы из недоконченного романа для «Преступления и наказания». Это версия первая. Можно предложить и иную версию, связанную со Стелловским, нечистоплотным издателем, который тогда же, в июне 1865 года, подписал с Федором Михайловичем «условие», то есть контракт.

—Да, я помню эту историю,— решил блеснуть начитанностью Николас.— За небольшой аванс Достоевский обязался написать к определенному сроку роман, а если не напишет, все права на его сочинения надолго переходили к Стелловскому. Благодаря юной стенографистке Анне Сниткиной писатель сумел‑таки поспеть к сроку. Но ведь, насколько я помню, то был роман «Игрок», а вовсе не «Преступление и наказание».

Вы плохо знаете биографию Федора Михайловича,— укорила магистра истории Моргунова.— Стыдно. При чем здесь «Игрок»? Это будет лишь осенью 1866 года, а мы говорим про лето 65‑го. Федор Михайлович живет в Висбадене, много играет на рулетке, не может расплатиться по счетам в гостинице. Он совсем один, в ужасном положении, и всё пишет, пишет. До нас дошли записи двух первоначальных редакций «Преступления». Первая написана от лица убийцы, в форме его «исповеди». Сюжетная рамка второй редакции — судебный процесс над убийцей. Мог быть и еще какой‑то не дошедший до нас вариант. Ничего фантастического в этом предположении нет. В одном из писем барона Врангеля, близкого друга писателя, есть невнятное упоминание о том, что в августе‑сентябре Федор Михайлович пробовал что‑то написать для издателя Стелловского. В свою очередь, в письме Врангелю писатель сообщает,— Элеонора Ивановна провела пальцем по строчкам.— «Теперь опять начну писать роман из‑под палки, то есть из нужды, наскоро. Он выйдет эффектен, но того ли мне надобно!» А вот из другого письма, тому же адресату: «В настоящее время я начал одну работу, за которую могу взять деньги только осенью. Успешно и как можно скорее окончить эту работу необходимо, чтобы начать, получив деньги, уплату долгов». И еще одна жалоба, на то же самое: «О, друг мой! Вы не поверите, какая мука писать на заказ… Но что мне делать: у меня 15 000 долгу».— Старуха отложила страницу.— Идем далее. Сам Федор Михайлович позднее писал барону Врангелю, что после возвращения в Петербург, в конце ноября, когда для романа о Раскольникове было уже «много написано и готово», он «всё сжег» и «начал сызнова», по «новому плану». А что если не сжег? Доверять Федору Михайловичу в подобных вещах следует с осторожностью. Например, в 1871 году, перед возвращением из длительной заграничной поездки в Россию, он тоже писал, что сжег все черновые рукописи последних четырех лет, в том числе оригиналы и первые редакции «Вечного мужа», «Идиота» и «Бесов». Однако потом выяснилось, что эти записи целы. Они и сейчас хранятся в Литературном архиве. Так, может быть, и от рукописи 1865 года что‑то сохранилось? В любом случае вам, молодой человек, невероятно повезло.

Старая ведьма ни к селу ни к городу хихикнула.

—Рукопись как документ исключительной культурной ценности подлежит передаче, или в некоторых предусмотренных законом случаях, продаже государству. Это если вы сможете доказать, что владеете рукописью легальным образом — например, она досталась вам по завещанию. Но вы‑то, конечно, захотите переправить ее за границу, на аукцион. Эх, надо было взять с вас больше. Шучу!— замахала она рукой на попытавшегося протестовать Фандорина.— Я вам гарантировала конфиденциальность и слово сдержу. Наука, которой я посвятила всю свою жизнь, обошлась со мной скверно, и я ничем ей не обязана. Но вы учтите вот что.— Экспертша хитро прищурилась.— Цена такого автографа сравнительно невелика — несколько тысяч долларов, даже если продавать по‑черному, в частные руки. Но если бы у вас на руках была вся рукопись, тогда ого‑го. Совсем другое дело.

Она выжидательно смотрела на собеседника. Даже приспустила очки — блеснули два недобрых водянистых глаза.

—Это собственность моего клиента.— Николас поднялся, бережно спрятал драгоценную страницу и заключение в прозрачную папку.— Ему и решать.

Бедный Рулет, думал он. Что с ним будет? Теперь на радостях уширяется до смерти. Как быть?

—Желаю успеха, Николай Александрович Фандорин,— сказала на прощанье Элеонора Ивановна с уже нескрываемым, хоть и мало понятным ехидством.

Ника ехидство заметил, но списал на старушечьи причуды. К тому же был озабочен сложной этической задачей: как бы не нарушить закон и в то же время не обмануть доверие клиента.

Спускался по лестнице, вздыхал. Проблема казалась ему очень трудной.

А между тем до столкновения с проблемой по‑настоящему трудной магистру истории оставалось максимум минуты три.

Во дворе люто палило солнце, согнав со скамеек всех пенсионерок. Грязный голубь безнадежно тыкался клювом в пересохшую лужу, мимо протащилась собака с высунутым языком, и лишь стайка девчушек самозабвенно прыгала по расчерченному мелом асфальту. И жара им нипочем, а у кого‑то вон сердечный приступ, подумал Николас, заметив припаркованный неподалеку реанимобиль.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 >>