Стр. <<<  <<  3 4 5 >>  >>>   | Скачать

Ф. м. том 1 - cтраница №4


Этого сказать не могу. Ее когда увозили, в беспамятстве была. Процентщицу‑то одним ударом, наповал. А у Лизаветы голова, что ли, крепкая. Или вскользь пришлось. Виноват, не скажу.

Александр Григорьевич развел руками, и у пристава снова тоскливо сжалось сердце.

Уже не обращая внимания на жару, он несолидной рысцой припустил вдоль улицы, Заметов за ним.

На углу Сенной пришлось остановиться, чтоб перевести дух, потому что одутловатый Порфирий Петрович совсем запыхался. Шумно вдыхая воздух и держась за бок, думал: здоровье ни к черту. Раньше бы — подумаешь, верстенку пробежать. Разумеется, лета уже не юные, однако иные в тридцать пять вон какими селезнями, а у нас извольте — сердце подорвано крепким кофеем да бессчетными папиросами, в желудке изжога от холостяковского питания, и от него же геморроидальная, mille pardons, шишка. Надобно, надобно записаться в заведение Клевезала что у Синего моста. Все хвалят. Даже тайные советники туда ходят — делать шведскую диэтическую гимнастику. Говорят, помогает.

Посокрушался так не долее минуты, потом побежали дальше и очень скоро уже шагали по длинному больничному коридору, выкрашенному тоскливой гороховой краской.

Потребовали к себе доктора.

Тот вышел, устало потирая переносицу. На заданный дрожащим голосом вопрос: «Скажите‑с, жива ль доставленная полицией Лизавета Шелудякова? И ежели жива, не пришла ли в память?» — ответил, что отлично жива, от удара оправилась, ибо ушиб невелик, и говорить вполне может.

Глава вторая ПУСТОЕ‑С

Удивительная вещь. Пока Порфирий Петрович пребывал в опасении, что свидетельница помрет, не успев ничего рассказать, он и спешил, и суетился», бежал со всех ног по духоте, так что не только себя, но и гораздо более юного Александра Григорьевича в пот вогнал. Услышав же от доктора, что свидетельница совершенно благополучна и может сей же час быть допрошена, надворный советник всю свою ажитированность потерял, а напротив сделался как‑то вял и задумчив.

—Скажите‑с, дружочек,— молвил он вполголоса, беря Заметова под локоть и уводя в сторону, к окошку,— какова она, эта Лизавета? Она ведь жительница вашего квартала, так, может, вы ее и прежде‑с знавали?

Письмоводитель с разгона еще переминался с ноги на ногу и рвался бежать дальше, к цели.

—Знать хорошо не знаю, а видел,— торопливо сказал он, оглядываясь в сторону палат (доктор разъяснил, что ушибленную Шелудякову поместили в нумер двенадцатый).— В конторе. По делу о сдании младенца в Воспитательный дом. Идемте же, что вы?

Но пристав никуда не пошел, а вместо этого зевнул, прикрыв рот ладошкой, да еще и уселся на широкий подоконник, заболтал своими коротковатыми ножками.

—В Воспитательный‑с?— уютно изумился он.— Это девица‑то?

Увидев, что спешки более нет, полицейский письмоводитель приготовился рассказывать.

—Вы не подумайте ничего такого, Порфирий Петрович. Она, Лизавета эта, баба добрая и честная, никто про нее дурного не скажет. Вот сестра ее, покойная Алена Ивановна, та была истинная пиявища, навряд кто по ней заплачет. Вдвоем они проживали, на Екатерингофском. На ростовщичестве много нажиться можно, особенно если сердца не иметь, а у Алены Ивановны этот орган навовсе отсутствовал. Жила она скудно, копеечничала, а сама богатая была.

—Теперь, стало быть, сестрице ее достанется,— понимающе кивнул Порфирий‑Петрович.

—Э, нет. Про старуху известно, что она всё состояние монастырю какому‑то отписала, много раз прилюдно этим хвасталась.

—Ну, это, может, похвальба одна, а никакого завещания в природе не существует‑с. Старухи, особливо жадные, удивительно неохочи духовную писать. Желают проживать вечно‑с. Так что, очень возможно, ушибленная Лизавета через смерть сестрицы обогатится.

Заметов не сразу понял, куда клонит пристав, а когда понял, засмеялся.

—Ох, уж это вы… То есть совсем не туда. Если б я Лизавету не знал, то, может, и я бы что‑нибудь такое вообразил, но нет, невозможно. Здесь надобно обстоятельства понимать. Процентщица сестру свою ни в грош не ставила. Та намного моложе, лет на двадцать пять. Сводная, что ли. Старуха ее заместо прислуги держала. Обижала много, даже била. А та тихая, безответная. Никому ни в чем отказать не может. Оттого и поминутно беременная ходила, многие ее забитостью пользовались. Родит — ив Воспитательный дом несет, потому что Алена Ивановна всё одно младенца в дом не пустила бы.

—И что же‑с, много у нее народилось этаких деточек?— тоном завзятого сплетника осведомился пристав и даже как бы слегка подхихикнул.

—Не возьмусь сказать. Да Лизавета и сама, может, со счету сбилась. Она ведь немножко того,— он покрутил пальцем у виска,— малахольная.

Порфирий Петрович так и вскинулся.

—Как малахольная, как малахольная‑с? Говорить может? Мысли‑с излагать?

—Говорить говорит, что же насчет мыслей, то где ей. Мысли во всем цивилизованном мире, может, человек у десяти сыскать можно, да и то сомнительно,— философски заметил на это Заметов.

—Это конечно так‑с, если вы мысли в глубоком понятии трактуете,— протянул надворный советник, прищурив свои и без того неширокие глазки.— А скажите, славный Александр Григорьевич, что за публика пользовалась щедротами Алены Ивановны, то есть ее кредитом‑с? Местные обыватели или же не только‑с?

Она ссужала не иначе как под залог, причем никогда не давала более четверти истинной цены. А на такое условие кто пойдет? Пропойца разве или человек в последней крайности. Но ходили, и многие ходили, потому что жадна очень была, любую мелочь принимала, какой другие процентщики побрезгуют. Хоть в рублишко пеной, ей все равно.

—Совсем вы меня заговорили‑с,— укоризненно объявил вдруг надворный советник, спрыгивая на пол.— Дело‑с, дело‑с прежде всего. Которая тут двенадцатая?

От такой несправедливости Заметов даже ахнул, но заявить протест не успел — пристав уже удалялся по коридору, пришлось догонять.

Лизавета Ивановна Шелудякова оказалась женщиной лет тридцати пяти, очень высокого роста, неуклюжей, смуглой, с большими, совершенно коровьими глазами. Она не лежала в кровати, а сидела, свесив ноги в стоптанных козловых башмаках, будто готовилась поскорей уйти из палаты, чтоб никого не обременять своим присутствием. Большая голова ее была перевязана белой тряпицей.

Доктор стал объяснять:

—Привезли — без сознания была. Но, полагаю, не от удара — со страху. Потому дал нашатырю — сразу очнулась. И давай скромничать. Разуть себя, и то не дала. Насилу перевязал. Там, впрочем, кроме умеренной шишки ничего. Ну, беседуйте, а вы все подите, подите,— замахал он на прочих больных.

Пятеро женщин, все по виду самого простого звания, безропотно поднялись со своих мест и, с любопытством оглядываясь, вышли в коридор. Заметов плотно прикрыл дверь.

—Сердечно рад знакомству‑с,— сказал надворный советник перепуганной Лизавете, усаживаясь на стул и приятнейше улыбаясь.— А еще более осчастливлен чудесным вашим спасением‑с. Это уж истинно, как говорится, Провидение Божье.

Он сделал постную мину и трижды перекрестился, но бойкий, с ртутным блеском взгляд не переставал обшаривать лицо Лизаветы. Она тоже всё глядела на пристава, но от робости не могла вымолвить ни слова. Подняла было руку для крестного знамения — да и не осмелилась донести до лба.

—А знаете, маточка вы моя, что я в лютой зависти пребываю. Да‑с.— Все тело Порфирия Петровича затряслось в мелком смехе.— И к кому бы вы думали‑с? К ним,— он обернулся к двери,— к товаркам‑с вашим. Им‑то вы уж беспременно всё рассказали, а я, хоть и пристав следственных дел‑с, а ничегошеньки пока не знаю‑с, сижу перед вами дурак дураком‑с.— Он еще с полминуточки посмеялся, словно бы давая собеседнице время разделить с собою веселье, и заговорщицки подмигнул.— Ну, рассказывайте‑с. Что видели? И главное, кого‑с. Это для нас сейчас самое‑рассамое.

Закинул ногу через коленку, сцепил пальцы — приготовился слушать. Заметов, стоявший у надворного советника за спиной, тоже весь обратился в слух. Приготовил книжечку с карандашом, записывать показание.

Лизавета молчала.

—Да вы по порядку‑с, по порядку‑с,— помог ей Порфирий Петрович.— Вы с сестрицей вашей дома были, так‑с? Тут звоночек в дверь. У вас ведь, верно, колокольчик‑с?

—Кнопка,— тихо ответила раненая, и пристав облегченно улыбнулся. Малахольная не малахольная, но вопросы понимает и отвечать может.

—Вот и отлично‑с. Итак, раздался звонок — дзинь‑дзинь, или трень‑трень, я не знаю, как оно там у вас.

—Бряк‑бряк,— поведала свидетельница.— Только меня дома не было.

—Это как же‑с?— озадачился надворный советник.

—К куму ходила. Кум звал, чаю пить, в семом часе.— Кажется, Лизавета понемногу переставала бояться собеседника и сделалась поразговорчивей.— Сговорено у нас было.

Порфирий Петрович так весь и сжался. Вкрадчиво спросил:

—Минуточку‑с. Правильно ли я понял, что вы в этот час дома быть не предполагали‑с и Алене Ивановне следовало находиться в квартире одной‑с?

Свидетельница захлопала ресницами, очевидно, не поняв вопроса.

—Кто знал, что тебя в гости позвали?— не вытерпел Александр Григорьевич.

—Кум знал, кума. Сестрица Алена Ивановна,— стала загибать пальцы Лизавета.— А больше некому.

—Ну хорошо‑с,— слегка поморщился пристав.— Дальше рассказывайте.

—Пришла я к куму, а кума возьми и захворай.

—И вы, чаю не попив, отправились восвояси, домой‑с?

Женщина кивнула.

—Вот с того самого момента‑с, как вы по лестнице поднялись… У вас, позвольте поинтересоваться, который этаж?

—Четвертый,— подсказал Заметов.

—С того момента‑с, как вы на четвертый этаж поднялись, как можно подробней‑с,— попросил надворный советник.— Что услышали‑с, что увидели‑с.

Подумав, и довольно долго подумав, Лизавета неуверенно сказала:

—Ничего не слыхала.

—А что дверь‑с?

—Незаперта была, вовсе. Я еще подивилась. Алена Ивановна всегда засовом укрывались.

—Так‑так,— ободряюще закивал Порфирий Петрович.— И что же вы, вошли‑с?

—Вошла.

—И куда же‑с? В комнаты?

—В комнаты.

—А там что‑с?

Лицо свидетельницы вдруг приняло совсем детское, обиженное выражение, из ясных глаз без малейшей задержки потекли крупные слезы.

—Алена Ивановна… на полу.— Лизавета всхлипнула.— Рученьку вот этак вывернула. Глаз открытый, смотрит. Думаю, куда это она смотрит‑то, чего это она на полу‑то.

—Ничком, что ли, лежала?— быстро перебил пристав.

Женщина шмыгнула носом, непонимающе глядя на чиновника, но на этот вопрос мог ответить Александр Григорьевич:

—Так точно, ничком, одна рука вперед вытянута, и голова вот этак вот повернута. А глаз, точно, открыт.

—А потом что‑с?

Порфирий Петрович спросил и затаил дыхание, потому что беседа подобралась к самому важному месту.

—Гляжу — красное у ней в волосах, вот тут,— показала Лизавета на свой перевязанный затылок.— «Алена Ивановна, говорю, что это вы? Упали? Зашиблись?» На кортки присела, хотела помочь. Вдруг шорохнуло сзади…

Она снова заплакала, но теперь одними лишь слезами, без всхлипов. Надворный советник терпеливо ждал.

—Хочу обернуться, а не могу — страшно…

—Так и не обернулись?— тоже со страхом прошептал Порфирий Петрович, но уж и сам знал, каков будет ответ.

—Не насмелилась.

—А потом удар, темнота, и очнулись в больнице. Так что ли‑с?

Пристав в сердцах хлопнул себя по колену и вскочил.

Свидетельница в испуге смотрела на него снизу вверх. Робко кивнула.

—Виновата, батюшка…

—Пустое‑с! Всё пустое‑с!— с тоскою приговаривал надворный советник, поднимаясь по лестнице большого мрачного дома, выходившего одной стороною на Екатерингофский проспект, а другой на канаву.— А главное, так и чувствовал, что никакой потачки в этом деле мне не будет‑с. Интуиция‑с. Знаете такое слово?

От латинского intuitio, что означает «постижение истины, неопосредованное логикой»,— блеснул Заметов, показывавший дорогу.— Вот здесь, в третьем этаже ремонт, маляры работают. А в четвертом одна квартира пустая, в ней чиновник Люфт проживал, на прошлой неделе съехал, так что на площадке Шелудяковы остались одни.

—И про это он, вероятно, знал‑с.

Порфирий Петрович остановился перед приоткрытой дверью, из‑за которой доносились голоса.

—Кто «он», ваше высокоблагородие?— не понял письмоводитель.

—Преступник‑с. И про съехавшего немца, и про Лизавету с ее «семым часом». Про захворавшую куму единственно‑с лишь не знал. Хоть это обнадеживает, всё‑таки не вездесущий сатана, а тленный человек‑с.

Вздохнув, надворный советник нажал медную кнопку звонка. Колокольчик, в самом деле, как и говорила свидетельница, издал какой‑то брякающий, надтреснутый звук.

Не дожидаясь отклика, вошли.

В квартире, невзирая на поздний час, было светло — июльское солнце еще не спустилось за крыши.

—А‑а, привели?— оглянулся на письмоводителя квартальный надзиратель, седоусый капитан с добродушным лицом в мелких красных прожилках.— Что‑то долгонько вы, Порфирий Петрович.

Коротко и как бы рассеянно объяснив причину задержки, следственный пристав быстро завертел во все стороны своею замечательно круглой головою. На лежавший у стола труп пока нарочно не смотрел — приглядывался к обстановке, впрочем, нисколько не примечательной.

Небольшая комната с желтыми обоями, геранями и кисейными занавесками на окнах. Мебель, вся очень старая и из желтого дерева, состояла из дивана с огромною выгнутою деревянною спинкой, круглого стола овальной формы перед диваном, туалета с зеркальцем в простенке, стульев по стенам да двух‑трех грошовых картинок в желтых рамках, изображавших немецких барышень с птицами в руках,— вот и вся мебель. В углу перед небольшим образом горела лампада. Все было очень чисто: и мебель, и полы были оттерты под лоск; все блестело. Ни пылинки нельзя было найти во всей квартире. «Это у злых и старых вдовиц бывает такая чистота»,— отметил про себя надворный советник и с любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью во вторую, крошечную комнатку, где виднелись постель и комод. Вся квартира состояла из этих двух комнат.

—Спальня? Так‑так‑с,— промурлыкал сам себе Порфирий Петрович, заглянув в соседнее помещение.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 >>