Стр. <<<  <<  13 14 15 >>  >>>   | Скачать

Ф. м. том 1 - cтраница №14


О том же, кажется, подумала и Саша. Она посмотрела на Фандорина, едва заметно кивнула: мол, попробуйте, на вас вся надежда.

—Хм. Филипп Борисович, моя фамилия Фандорин… Ваша дочь рассказала мне о ситуации в вашей семье. Пора переводить в швейцарскую клинику очередной взнос, двадцать тысяч евро. Там же ваш сын, Илья…

На глазах у Морозова выступили крупные слезы, а одна даже скатилась по щеке.

—Илюша… Илюшечка, сыночек,— растроганно пробормотал больной.

Воодушевленный такой реакцией, Ника заговорил уверенней:

—Для спасения Илюши эти деньги необходимы. Срочно!

Филипп Борисович горестно вздохнул:

—Но у меня нет денег. Сами видите, добрая вы душа, в каком жалком я состоянии.

—А рукопись Достоевского? Вы где‑то спрятали ее вторую половину. И «перстень Порфирия Петровича» тоже спрятали. Постарайтесь вспомнить. Это очень, очень важно!

Человек на кровати наморщил лоб, словно пытаясь напрячь мысли.

Напряженное молчание.

Ника, Саша и Валентина боялись пошевелиться.

Повздыхав, поцокав, Морозов проговорил:

—Как же, как же. Неизвестное творение величайшего Федора Михайловича. Желтые странички. Сухие такие, ломкие. Дрянь бумажки. Станешь подтираться — всю задницу обдерешь… Ой, ой, глазами‑то захлопали! Умора!

Он затрясся в приступе злобного хохота, и стало окончательно ясно: мерзавец издевается. Где рукопись, отлично помнит, но говорить не намерен. Наплевать ему теперь и на больного сына, и на былого кумира Достоевского. Да и на деньги тоже. «Сжег всё, чему поклонялся», вспомнил Ника строки (кажется, тургеневские), процитированные доктором.

—Шеф,— сказала Валя, оглянувшись на дверь,— а давайте я этому гаду по ушам надаю. Отлично освежает память.

Саша всхлипнула:

—Не надо! Пожалуйста!

—Преданная дочь молит за отца. Я растроган,— продолжала веселиться жертва синдрома.— Хочешь, Сашок, отдам тебе эти бумажки? Мне‑то они даром не нужны.

—Отдай, папа. Скажи, куда ты их спрятал. Девушка смотрела на отца о такой мольбой, что, казалось, и камень бы дрогнул.

—Скажу, скажу. Но не за здорово живешь. Развлеки больного папочку. Расскажи что‑нибудь пикантное, с порнушечкой. Ты ведь у меня девочка‑дюймовочка, целочка‑переспелочка. А гормончики‑то тоже попискивают, гипофиз или что там подкачивают (ты про это у доктора спроси). Тельце соком наливается. Неужто никогда о **** не думаешь, девственница ты моя Орлеанская? Ду‑умаешь, еще как думаешь. А если думаешь, то неужели в постельке там или в ванной ручонками не пошаливаешь? Опиши, с физиологическими подробностями. Тогда и я тебе про рукопись расскажу. Ну, давай.

Он сглотнул слюну и отвратительно оскалился. Дочь стояла, опустив голову.

—Молчишь? Не хочешь сделать больному старику приятное? Тогда катись в *****. Вместе со своим Илюшечкой.

Саша в ужасе попятилась.

—Алё, папаша,— вышла вперед Валя.— Хочешь порнушки? Тогда не по адресу обращаешься. Давай я тебе расскажу, из личного опыта. А‑ля карт, на любую тему.

Филолог‑расстрига брезгливо фыркнул.

—У вас, нелепое создание, не получится. Тут ведь главное не фабула, а исполнение. В нем, выражаясь по‑еврейски, самый цимес.— Старикашка облизнулся.— Чтоб со стыдливым румянцем, с дрожью в голосе. Голенькая перед всеми. И чтоб потом со сраму под землю провалилась. Вот что возбудительно. А вы с вашей дешевкой.

На Сашу было невозможно смотреть — она допятилась до самой стены, вжалась в нее и вся окоченела.

—Послушайте, вы, больной… — яростно начал Николас, но сдержался. Ведь в самом деле больной человек, что с него возьмешь?— Перестаньте издеваться над девочкой. Иначе я вызову охранника, и на вас снова наденут намордник.

Да как же я в наморднике про рукопись‑то расскажу? И про расчудесный перстенек с бриллиантом?— удивился Морозов и вдруг с интересом принялся разглядывать Фандорина.— А, может, вы? У вас хорошо получится, по глазам вижу. Давайте, расскажите что‑нибудь самое стыдное, самое неприличное из вашей жизни. Да смотрите, не обманите. Не подсуньте какую‑нибудь фальшивку. Мне правда нужна, брехню я сразу распознаю. И в ответ тоже навру. Ну, валяйте. Про самое непристойное. Только обязательно с сексиком, а не про то, как вам на улице приспичило и вы в чужом подъезде нагадили. Это не засчитаю.

—Идемте отсюда,— махнул Николас девушкам.— Ничего он нам не скажет.

—Нет, погодите!— Саша бросилась к нему, схватила за руку.— А как же Илюша? Я бы ему рассказала, я бы всё сделала! Но чего он хочет, я не могу… Не потому что не хочу, а потому что нечего. Я бы напридумывала, но… Я не умею. И догадается он.

А Морозов со своего ложа подхватил:

—Выручите девочку. Вы же джентльмен… Ой, глядите, покраснел! Сейчас отважится! Ну же, благородное сердце! Ланселот Озерный! Вперед, за честь дамы!

Да ни за что на свете, сказал себе Ника, катитесь вы все… Но знал уже, что никуда он из этой проклятой палаты не уйдет. Не сможет.

—Ладно, будет вам про неприличное,— глухо проговорил он, глядя на гнусного старикашку с ненавистью.— Но если вы после этого нас обманете…

—Шеф, я ему тогда своими хай‑хилами запрыгну на проблемное место и спляшу там чечетку,— хищно пообещала Валя.

Что рассказывать, Ника уже знал. Эта сцена ему до сих пор иногда снилась в кошмарах, хотя прошло столько лет: раскрывается дверь, там застыла тетя Синтия с чайным подносом в руках, и ее глаза‑незабудки так и лезут из орбит.

—Просим, просим,— торопил главный слушатель.

На него‑то наплевать, потому что он не человек, а диагноз, но вот остальные слушатели…

Валя уселась, выжидательно уставилась на начальника. И даже скромница Саша опустилась на стул, приготовилась слушать: уперлась локтями в колени, обхватила щеки ладонями.

Впрочем, в ту сторону Фандорин старался не смотреть. Сдавленным голосом, едва шевеля губами, он начал:

—Я давно взрослый, но про это никогда никому не рассказывал. Вроде глупость, ерунда, а не мог. Шок, перенесенный в детстве, не забывается… Хотя нет, один раз все‑таки рассказывал — психиатру, и это было ужасно. Но психиатр не считается, у меня не было выбора…

Мямлил, сбивался, но до финала истории так и не дотянул. Он стоял весь красный и только утирал со лба пот, не в силах продолжать. А Филипп Борисович кис со смеху — он мог быть доволен: рассказчик и в самом деле был готов со стыда провалиться под землю.

—Ну а дальше, дальше что?— урча от удовольствия, спросил больной.— Что вы замолчали на самом интересном месте?

Дальше был кошмар.— Ника содрогнулся от одного воспоминания.— Тетя вообразила, что я маленький извращенец. Рассказала маме. И меня отвели к детскому психиатру. Выслушав меня, врач сказал, что я совершенно нормален и успокоил маму. Папа‑то и так не особенно взволновался. Но тетя Синтия до сих пор пребывает в убеждении, что я препорочнейшее существо, только умело это скрываю… Вот вся история. Ничего стыднее и непристойнее со мной в жизни не случалось… Валя, мерзавка, захихикала.

—М‑да. Детский сад,— резюмировал Морозов.— Не знаю, Николай Александрович, что мне с вами и делать. Рукописи великого писателя этот пустячок явно не стоит.

Не впечатлил рассказ и Валю.

—Да, шеф, скучно вы жизнь прожили. Эй ты, урод! Хочешь я в довесок расскажу, как голосовала на дороге из Мехико в Акапулько и меня подвез цирк лилипутов? У Достоевского такого не прочитаешь.

—Отстань, ошибка природы. Не мешай думать,— сказал Филипп Борисович. Похоже, он замышлял какую‑то новую каверзу — во всяком случае, его бледный, почти безгубый рот все шире растягивался в пакостной улыбочке.— Что же мне с вами, Фандорин, делать?— повторил он.

—Как что делать?!— взорвался Ника.— Я выполнил ваше требование! Теперь вы должны объяснить, где спрятана вторая часть рукописи! И «перстень Порфирия Петровича»!

—Сюжетец, который вы рассказали, очень слабенький. Еще и перстень вам за него подавай! Даже не знаю, как с вами быть… — Морозов хихикнул.— Ух, как глазами‑то сверкает — прямо убил бы.

Николас и в самом деле сейчас ненавидел этого подлого психа так, что, пожалуй, не возражал бы, если б Валя немедленно приступила к осуществлению своей кровожадной угрозы насчет чечетки.

—С другой стороны, с паршивой овцы хоть шерсти клок,— всё куражился достоевсковед.— Засчитаем и нравственные муки, и английское воспитание. Однако на полноценный гонорар не рассчитывайте. Вот чем я с вами расплачусь.— Глаза садиста заиграли веселыми искорками.— Загадаю загадочку. Если раскумекаете — найдете рукопись. Не хватит серого вещества — сами виноваты. Загадочка простенькая, для среднеразвитого интеллекта. Ну как, годится?

—Давайте свою загадку,— угрюмо сказал Фандорин, отлично понимая, что без выкрутасов сумасшедший всё равно ничего не скажет.

Взглянул на девушек. Валя была наготове — вынула из кармана диктофон. Саша поднялась»со стула, на ее личике застыло странное выражение: тут были и надежда, и недоверие, и страх.

—Готовы?— Морозов подождал, пока Ника откроет блокнот.— Сначала так:

И сказал ему Му‑му:

«Столько я не подниму,

Не хватает самому.

Так что, Феденька, уволь‑ка,

Хочешь, дам тебе пол‑столько?

Но и только, но и только».

Не успев записать эту рифмованную белиберду, Николас в тревоге посмотрел на Валю. Та кивком успокоила его: нормально, звук пишется.

—Потом посчитай его,— прикидывая что‑то, продолжил Филипп Борисович.— Потом… Голову отстегните. Показать надо.

Это противоречило инструкциям главного врача, но препираться было не время.

Подойдя к кровати, Фандорин расстегнул ремень, стягивавший лоб пациента, и поскорей отскочил — еще цапнет.

И правильно, что отскочил!

Вывернув шею, безумец вгрызся острыми желтыми зубами в подушку, вытянул из нее перышко и дунул. Пока оно, крутясь, опускалось на пол, Морозов попробовал высвободить руки — его пальцы отчаянно сжимались и разжимались, хватаясь за простыню, и продолжалось это довольно долго. Наверное, с полминуты.

Ника уже хотел кликнуть охранника, но тут филолог угомонился. Еще какое‑то время шевелил пальцами, но в остальном лежал довольно смирно.

Однако вскоре затишье нарушилось.

—И наконец вот так!— крикнул Филипп Борисович, опять рывком повернул голову, отхватил зубами с наволочки пуговицу и выплюнул прямо в Нику.

—Спокойно, спокойно!— сказал тот, отодвигаясь еще дальше.— Вы должны закончить вашу шараду.

—А всё уже,— мирным тоном сообщил ему больной.— Теперь пускай Сашка подойдет.

—Саша, стойте, где стоите! Зачем вам Саша?

—Я ей ***** отжую!— диким голосом взревел бесноватый.— Закусаю, залижу до смерти! Иди сюда, ***** ******! Ко мне иди‑и‑и‑и!!!

Бедная девочка с криком ужаса бросилась вон из палаты, а доктор филологии, выгибая длинную жилистую шею, истошно завыл:

—У‑у‑у‑у!

Сопровождаемый этим жутким воплем, Николас выбежал за Сашей.

6. FM

План действий был такой.

Первым делом ехать в Саввинский. Наведаться к Рулету — не вернулся ли. Если вернулся, вытрясти из него начало рукописи (это брала на себя Валя).

—Надо бы сдать его в милицию, ведь он совершил тяжкое преступление,— сказал Николас, но его законопослушность поддержки у девушек не нашла.

Саша робко спросила:

—А если он там про рукопись расскажет? Папа говорил, про нее надо молчать, а то могут отобрать. Это ведь не кто‑нибудь, а сам Федор Михайлович…

Валя руководствовалась иными соображениями:

—Я бы ширяле нашему медаль дала за то, что он этого урода по башке стукнул. Надо бы посильнее.

Обе были правы, каждая по‑своему, поэтому Ника спорить не стал.

—Если Рулета не застанем, просто завезем Сашу домой. Потом мы с Валей поедем в офис и попробуем разобраться в этом, с позволения сказать, ребусе.

—Чего там разбираться?— удивилась Валя.— Псих над нами прикалывался, это ж ясно.

—Пожалуйста, не надо так про папу,— попросила Саша.— Он не «урод» и не «псих». На самом деле он очень хороший. Именно поэтому он и получился такой плохой. Это японец виноват, который синдром придумал. Вы видели не моего папу, вы видели папу наоборот! Николай Александрович, ну скажите ей!

—Да‑да,— пробормотал Фандорин. На Сашу всё это время он старался не смотреть — стыдно было, после своего публичного стриптиза.— Вы поезжайте вдвоем на Валиной машине, а я следом.

—Я с ней не поеду, она на папу обзывается. Я с вами!— объявила девочка и демонстративно отвернулась от розового «альфа‑ромео».

Я взрослый человек, сказал себе Николас. Не надо делать вид, будто ничего не произошло. Саша была свидетельницей моего позора, и нечего прятать голову в песок. Лучше, если мы про это один раз поговорим и забудем. Обоим станет легче. Главное честность и правильная интонация.

—Вы же понимаете, я был вынужден рассказать при вас это похабство,— начал он, когда они отъехали от клиники.— А теперь стыдно смотреть вам в глаза. Этого он и добивался, скотина! Ой, извините. Сорвалось.

Он виновато взглянул на Сашу. Она тоже на него смотрела, но ни смущения, ни смятения в ее глазах не было.

—А я не слышала, что вы ему рассказывали. Я подумала, вам это будет неприятно. Села вот так, зажала пальцами уши.— Она показала.— И убрала, только когда вы закончили говорить.

Черт, а ведь она говорит правду, понял Николас. С таким взглядом не врут. Да эта девочка, кажется, вообще врать не умеет.

—Есть какие‑нибудь предположения относительно загадки?— спросил он, чтобы поскорей сменить тему.— Честно говоря, я в полном недоумении. Какое «столько‑полстолько»? Что надо посчитать? При чем тут My‑My? Я даже не понял, в какой момент загадка кончилась и начался очередной… приступ,— подобрал он слово поделикатней.

—Я тем более не поняла. Я несообразительная. Вы только учтите вот что. Папа всю жизнь занимался одним Федором Михайловичем. Загадка наверняка тоже про него.

Дверь в квартиру была нараспашку. Николас заглянул в коридор и вскрикнул. На линолеумном полу лежало неподвижное тело. Из‑под задравшегося халата торчали варикозные ноги, в безжизненно вывернутой руке был стиснут стакан. Квартирная хозяйка!

Валя быстро прошла вперед, наклонилась. Присвистнула.

—Отрубилась не по‑детски. Реанимировать бесполезно, до завтра не прочухается. Эх, много я ей дала. Хватило бы двадцатки, на пиво.

А Рулет, похоже, не появлялся. Где его черти носят?

Проводили Сашу до подъезда (она жила через двор, в доме напротив), поехали на Солянку. По дороге, чтобы не терять времени, переговаривались по мобильному.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 >>