Стр. <<<  <<  9 10 11 >>  >>>   | Скачать

Ф. м. том 1 - cтраница №10


Сел в свой раскаленный метрокэб, опустил стекла и включил вентилятор на полную мощность, чтоб поскорее продуть кабину. При повороте ключа ожил приемник. Это было «Автор‑радио», новая станция, которая в перерывах между сводками дорожного движения крутила авторскую песню.

Женский голос страстно и печально запел под гитару: «Ты говоришь — она не стоит свеч — игра судьбы — темны ее сплетенья…».

Фандорин тронул с места.

Чтобы выехать в переулок, нужно было миновать арку. Попав из ярко освещенного двора в эту темную зону, Ника на всякий случай замедлил ход, потому что почти ничего не видел. И слишком поздно заметил, как от стены отделилась узкая тень…

Нет, про отделившуюся от стены тень потом. Сначала нужно закончить с Элеонорой Ивановной Моргуновой, чтоб больше уже не возвращаться к этой неприятной во всех отношениях даме.

Про гостью Элеоноры Ивановны. А может, гостя. Или даже Гостя.

Через пол этак часика после того как ушел бестолковый дылда, в дверь 39‑й квартиры позвонили.

Элеонора Ивановна долго не открывала, смотрела в глазок. Свет, что ли, на лестнице перегорел — темно там было, ничего, не видно.

—Кто там?— наконец спросила она.— Я же слышу, как вы шуршите. Отвечайте, не то в милицию позвоню.

Тоненький голосок ответил:

—Открой, Лялечка. Это я, Светуся. Моргунова от неожиданности стукнулась лбом об дверь.

«Лялечкой» ее уже лет пятьдесят никто не называл. С тех пор, как умерла Светуся, ее сестра,— утонула в озере. Никого Элеонора Ивановна так не любила, как Светусю. Собственно, вообще с тех пор никого не любила.

И совершила потрясенная Лялечка невероятный поступок: сняла цепочку и открыла дверь. Нашло на нее что‑то такое, будто не в себе сделалась.

Ну в самом деле, не держать же Светусю на темной лестнице?

Кто‑то вошел из темноты, и пахнуло забытым ароматом — духами «Красная Москва», но ничего толком рассмотреть Моргунова не успела, потому что проворная рука сдернула у нее с носа очки, а без очков Элеонора Ивановна почти ничего не видела — семь диоптрий плюс глаукома.

Попятилась она, совершила два противоположно направленных действия: глаза сощурила в щелочки (чтобы хоть что‑то разглядеть), а рот, наоборот, широко раскрыла (чтобы закричать).

Кое‑что разглядела. И лицо непроизвольно сделало обратную рокировку: рот захлопнулся, глаза же широко‑широко распахнулись.

Это была не Светуся.

Светуся навсегда осталась двадцатидвухлетняя, с двумя косами. А это была старуха в таком же, как у Элеоноры Ивановны, балахоне, с такой же сумкой и в темных очках.

—Я пошутила. Я не Светуся. Я — Элеонора Ивановна Моргунова.

В груди у старухи что‑то хрустнуло, в глазах потемнело.

Неужели у меня такой противный, писклявый голос, мелькнуло в голове у пораженной Элеоноры Ивановны. То есть, не у меня, а у… Но как? Почему?!

Она допятилась до комнаты, чуть не споткнулась на пороге, но устояла на ногах. Сделала еще несколько шагов и упала в кресло. На столике стоял стакан с валокардиновыми каплями, всегда наготове. «Выпей, скорее выпей», подсказало судорожно бьющееся сердце. Но было не до капель — привидение вплыло в комнату, село на стул в темном углу. И снова заговорило:

—Послушай, ты извини, что я Светусей представилась. Нужно было, чтобы ты дверь открыла. Я ведь, хе‑хе, не Дух Святой сквозь дермантин просачиваться.

Моргунова встрепенулась.

—Я знаю, кто ты!— крикнула она дрожащим голосом.— «Послушай, ты извини» — с этими словами к Ивану Карамазову обращается черт в девятой главе четвертой части «Братьев Карамазовых». У меня галлюцинация. Наверное, я упала в обморок, и ты мне мерещишься.

—Мне нравится, что мы с тобой прямо стали на ты,— засмеялась галлюцинация, тем самым подтвердив догадку Элеоноры Ивановны — уж это‑то была дословная цитата из упомянутой главы.

У меня инсульт, вот что, подумала старуха. Всю жизнь занималась Федором Михайловичем, ничего удивительного, что мне такое привиделось.

Или это инфаркт? Как сердце болит!

—Что ты так удивилась? Ты же всегда знала, что этим закончится, старая чертовка.

—Ничего я не знала,— с трудом просипела Моргунова, которой с каждым мгновением делалось всё хуже.

—Cest charmant, «не знала». Всего Достоевского наизусть выучила — и не знала?— Химера поднялась со стула, но не приблизилась, осталась, где была.— Ты не волнуйся. Я, может быть, сейчас уйду и дам тебе покой. Ты мне только ответь на парочку вопросов, и уйду. Ей‑богу, уйду. Хе‑хе…

Под тихий, будто шипящий смех незваной гостьи… то есть гостя… то есть Гостя Элеонора Ивановна потянулась дрожащей рукой за лекарством и почувствовала: нет, не достать. Не хватит сил.

4. ФАНТАСТИЧЕСКИЙ МИР

Ты говоришь: «Она не стоит свеч,

Игра судьбы. Темны ее сплетенья».

Но не бывает лишних встреч,

И неслучайны совпаденья.

«Автор‑радио» успело пропеть одну строфу, прежде чем Николас въехал в арку, полуослеп от темноты и проглядел, как от стены отделилась узкая тень.

Тень покачнулась, всплеснула руками. Упала прямо под колеса.

Визг тормозов.

Панический удар сердца о грудную клетку. Удар грудью о руль. Удар бампером в мягкое.

—Oh, my God, no!— вырвалось у Ники по‑английски, чего с ним уже лет пять не случалось.

Всю взрослую жизнь, с тех пор как впервые нажал на педаль газа, боишься именно этого: даже не столкновения с другой железной коробкой на колесах, а тошнотворно сочного звука, когда металл ударит в живое, и две судьбы полетят под откос — твоя и еще чья‑то.

Кто, кто?— вот о чем думал Фандорин, открывая дверцу трясущейся рукой. Пьяный, старушка, шустрый мальчуган? Только бы не мальчуган, взмолился он, только бы не мальчуган!

Молитва его была услышана. Ах, сколько раз в детстве мама говорила: «Когда молишься о чем‑нибудь, формулируй просьбу с предельной ясностью».

Глаза уже свыклись с полумраком, и Ника увидел, что под бампером его массивного англичанина лежит девочка.

—Ребенка сбили!— закричала женщина. Эхо обеспечило должный акустический эффект.

—Ты жива?— выдохнул Ника, опускаясь на колени рядом с телом.

В конце концов, с какой скоростью он ехал? Вряд ли больше десяти километров в час.

Девочка‑подросток застонала и пошевелилась.

Под гулким сводом раскатывался шум вмиг собравшейся толпы.

—Жива не жива, а посидеть придется,— позлорадствовал бас.

—Надо его на алкоголь проверить,— деловито предложил надтреснутый тенор.— Гоняют по двору, а тут дети.

—Эти завсегда откупятся. Ишь, тачка заграничная,— высказался третий голос, старческий.

Еще кто‑то (разумеется, не мужчина, а женщина):

—У кого мобильный есть? «Скорую» надо!

—Не надо «скорую»,— сказала вдруг девочка, садясь.— Я ничего… Я сама виновата. Он тихо ехал. Это у меня голова закружилась. Вы извините, пожалуйста,— обратилась она к парализованному ужасом Нике и всхлипнула.

Теперь, когда девочка села, стало видно, что ей лет шестнадцать. Не девочка — девушка. В майке со стеклярусным попугаем на груди, в коротких светлых брючках и сандалиях.

—Молчи, дура!— посоветовал деловитый тенор.— Сама, не сама — какая разница. Ты чё, не видишь, мужик упакованный? Тут реальные бабки светят. Я свидетель буду, как он без фар въехал.

—Да вот же фары, горят!— возмутился Николас.

—После включил. А ты, девка, меня слушай, договоримся.

Но девушка советчика не слушала. Она стояла на четвереньках и шарила рукой по асфальту. Нашла что‑то, охнула:

—Господи, разбились!

В руках у нее были солнечные очки. Очевидно, совсем новые, еще наклейка со стекла не снята.

—Так больно?— спросил Ника, наскоро ощупывая ее плечи и затылок.— А так?

—Хорош девку лапать!— крикнул из толпы всё тот же подлый голосишка.

—Нет, только локтем немножко ударилась. Со мной правда всё в порядке.

Но когда он помог девушке встать на ноги, оказалось, что она вся дрожит. Еще бы, нервный шок…

—Садитесь ко мне. Я отвезу вас в больницу.

Доброжелатель, плюгавый мужичонка с сетчатой сумкой, в которой позвякивали бутылки, строго сказал:

—Даже не думай! Сейчас ты — жертва наезда, у тебя все права, а потом иди, доказывай. Он тебя за угол отвезет и пинком под зад. Но ничё, я номер запомнил.

Толпа, увидев, что ничего особенно драматичного не произошло, уже рассосалась, остался лишь этот прагматик.

—А может, вставить можно?— спросила жертва наезда, надев очки.

Один глаз смотрел на Николаса сквозь сетку трещин, второй, незащищенный и широко раскрытый, был в пустой рамке.

—Я вам куплю другие такие же,— пролепетал Фандорин, всё еще не веря своему счастью. Жива, цела! И, кажется, не намерена вымогать деньги.— Только сначала все‑таки съездим в травмопункт, проверимся. Мало ли что.

Он чуть не насильно усадил ее в машину, включил в салоне свет и теперь смог рассмотреть девушку как следует.

Худенькая, светлые волосы до плеч, такие же светлые ресницы и брови — не красится, у нынешних шестнадцатилеток это редкость. Хотя, возможно, ей было и больше. Или меньше. Миновав сорокапятилетний рубеж, Николас стал замечать, что разучился разбирать возраст молоденьких девушек, у которых лицо еще не оформилось, а лишь одна щенячья припухлость на щеках. То ли им шестнадцать, то ли двадцать шесть — не поймешь. Точно так же в юности он удивлялся, как это люди на взгляд определяют, кому пятьдесят пять, а кому семьдесят. Все пожилые дяди и тети тогда казались одного возраста.

—Вам сколько лет?— спросил он на правах пожилого дяди.

—Восемнадцать,— ответила незнакомка, уныло разглядывая очки.— И дужка погнулась…

Вроде хорошенькая, черты лица правильные, а не красавица, по природной мужской привычке (ничего с ней не сделаешь) определил Фандорин. Ведь что такое красавица? В чем тут фокус? В выражении лица, в особенном сиянии глаз, в посадке головы. А сбитая метрокэбом блондиночка была какая‑то тусклая, жалкая. Тощие плечики приподняты, на шее сзади детский пушок, да еще носом шмыгает. Странная девчонка, слишком уж беззащитная. Разве нормальная московская девица восемнадцати лет сядет в машину к незнакомому мужчине, который к тому же ее только что сбил? Да нормальная прежде всего запросила бы с владельца липового «роллс‑ройса» пару сотен, а то и тысяч. И заплатил бы, никуда не делся.

Николас включил передачу, хотел тронуть с места, но девушка встрепенулась.

—Ой, не надо в травмопункт. Я пойду лучше. Мне в этот дом нужно, по делу. Вы наверно тут живете? Не знаете, в каком подъезде 39‑я квартира?

—Нет, я не здешний,— начал Фандорин и вдруг сообразил.— Тридцать девятая? Вы что, к Элеоноре Ивановне?

Вот так совпадение!

Девушка удивилась меньше, чем он. Это и понятно — она ведь решила, что он из этого двора.

—Вы ее знаете? А я нет. Она специалистка по рукописям Достоевского.— Голубые глаза смотрели на Нику ясно и доверчиво.— Мне у нее кое‑что выяснить нужно, очень важное.

Вот тебе раз! Фандорину стало любопытно.

—Поразительно,— улыбнулся он.— Тогда давайте знакомиться. Николай Александрович Фандорин.

—Саша. Саша Морозова,— представилась она и протянула щуплую лапку.

—Представьте себе, Саша Морозова, я только что из 39‑й квартиры. Тоже приезжал к Элеоноре Ивановне за консультацией.

—Ну и как она? Строгая?— боязливо спросила девочка, опять не сильно удивившись.

У вялых, малокровных созданий реакции и эмоции всегда какие‑то пригашенные, подумал Ника. И здорово ошибся, потому что Саша вдруг закрыла лицо ладонями и горько, безутешно разрыдалась.

Это потрясение, последствие шока, объяснил себе он, осторожно поглаживая ее по плечу.

—Ну‑ну,— шутливо сказал Николас.— Элеонора Ивановна, конечно, особа устрашающая, но не до такой степени. Не Баба‑Яга, не съест.

Кажется, подействовало. Саша высморкалась, улыбнулась сквозь слезы — будто солнышко выглянуло из‑за туч, но на одно мгновение, не долее.

—А хоть бы и Баба‑Яга.— Острый подбородок решительно выпятился.— Мне деваться некуда. На нее вся надежда.

И так это было сказано, что Нике сразу шутить расхотелось.

—Что у вас стряслось?— серьезно спросил он.— И при чем тут Моргунова? Честно говоря, она мне совсем не понравилась. Малосимпатичная старушка.

Навстречу из переулка въехала машина, пришлось пятиться задом обратно во двор.

—Моргунова не при чем. Достоевский при чем,— непонятно объяснила девочка.— Горе у меня. Такое горе…

Снова расплакалась, теперь уже надолго. Больше всего Нику тронуло, что она ткнулась лбом ему в плечо — как Геля, когда была совсем маленькая. Он поглаживал странную девушку по волосам, ждал, пока наплачется и начнет рассказывать — кажется, ей самой этого хотелось.

И она в самом деле заговорила. Рассказ начался невнятно и сбивчиво, так что Ника почти ничего не понимал, но затем понемногу стало проясняться.

Про Сашино горе

Понимаете, надо Илюше за клинику платить, второй взнос, и ужасно много, целых двадцать тысяч… Десять‑то папа успел сам внести, а теперь вот еще двадцать, и как? Потом тоже надо, две проплаты, но это не очень скоро. В договоре так написано, у швейцарцев с этим строго. А если не заплатить, выпишут перед следующим этапом. И первые десять тысяч просто пропадут. Евро! У них там швейцарские франки, но мы через фирму‑посредника платим, а у них евро…

Десять тысяч — это они только на обследование потратили, а лечить еще даже не начинали. Их тоже понять можно, там же дорого всё ужасно. Оборудование, палата, медикаменты, и зарплаты у всех не то что у нас, нянечка больше нашего профессора получает… Или, может, у них нет нянечек? Не знаю. У них в Швейцарии даже медсестры с высшим образованием, есть доктора медсестринских наук, честное слово, мне папа рассказывал.

Илюша — это мой брат, ему девять лет. У него порок сердца, врожденный, очень тяжелый. Операция нужна, ее у нас не делают, только в Швейцарии, в одной клинике. Они вдвоем с Антониной Васильевной поехали, это мама его, а моя — ну, «мачеха» нехорошее слово — папина жена. Там в клинике четыре этапа: обследование, первая операция, курс лечения и вторая операция. Если всё сделать, Илюша задыхаться перестанет, сможет бегать, учиться, как все. Нормальный будет. И лицо будет не голубое, а как у всех мальчиков. Румяное.

Э, да я ошибся, она красавица, подумал Ника в этом месте рассказа, увидев, как глаза Саши наполняются сиянием. Просто не сразу разглядишь, но тем сильнее эффект.

—Так в чем горе?— спросил он участливо.— Что нет денег на вторую выплату?

Девушка энергично помотала головой. Вытерла слезы.

<<  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 >>