Стр. <<<  <<  6 7 8 >>  >>>   | Скачать

Алмазная колесница. том 2 - cтраница №7


–Наждаковая?

–Да‑да! Наж‑да‑ковая,– медленно повторил Сирота, запоминая.

–Но разве рукоятка может быть наждаковой? Ладонь раздерешь.

–Конечно, не может,– согласился японец.– Но я всего лишь перевожу.

Он велел якудзе продолжать.

–Эти люди очень плохо говорили про министра Окубо, называли его Ину‑Окубо, то есть «Собака Окубо». Один, сухорукий, который у них за старшего, сказал: «Ничего, завтра он от нас не уйдет». А когда капитан их привез в Йокогаму, они велели завтра за час до рассвета быть на том же месте и дали хороший задаток. Капитан рассказывал про это всем, кто оказывался рядом. И говорил, что посидит еще немного, а потом пойдет в полицию и ему там дадут большую награду, потому что он спасает министра от злоумышленников.

Переводя рассказ бандита, Сирота всё больше хмурился.

–Это очень тревожное сообщение,– объяснил письмоводитель.– Бывшие самураи из княжества Сацума ненавидят своего земляка. Они считают его предателем.

Он принялся расспрашивать коротышку, но тот рассмеялся и пренебрежительно махнул рукой.

–Говорит, всё это чушь. Капитан был совсем пьяный от опиума, у него заплетался язык. Наверняка ему примерещилось. Откуда у сацумских самураев деньги платить за паровой катер? Они все голодранцы. Хотели бы зарубить министра – пошли бы в Токио пешком. И потом, где это видано – обматывать рукоятку меча наж‑да‑ковой бумагой? Старый гайдзин просто хотел, чтобы его слушали, вот и плел небылицы.

Эраст Петрович и Сирота переглянулись.

–Ну‑ка, пусть расскажет во всех п‑подробностях. Что еще говорил капитан? Не случилось ли с ним чего‑нибудь?

Якудза удивился, что его история вызвала такой интерес, но отвечал старательно:

–Больше он ничего не говорил. Только про награду. Заснет, потом проснется и снова про то же. Пассажиров он, наверно, и в самом деле возил, но про мечи – это ему, конечно, от опиума приснилось, все так говорили. И ничего особенного с капитаном не случилось. Сидел до рассвета, потом вдруг встал и ушел.

–«Вдруг»? Как именно это п‑произошло?– стал допытываться Фандорин, которому история про таинственных сацумцев что‑то ужасно не понравилась – особенно в связи со скоропостижной кончиной Благолепова.

–Просто встал и ушел.

–Ни с того ни с сего? Якудза задумался, припоминая.

–Капитан сидел и дремал. Спиной к залу. Кажется, сзади кто‑то проходил и разбудил его. Да‑да! Какой‑то старик, совсем пьяный. Он пошатнулся, взмахнул рукой и задел капитана по шее. Капитан проснулся, заругался на старика. Потом говорит: «Хозяин, что‑то мне нехорошо, пойду». И ушел.

Закончив переводить, Сирота прибавил от себя:

–Нет, господин титулярный советник, ничего подозрительного. Видно, у капитана заболело сердце. Дошел до дому и там умер.

Эраст Петрович на это умозаключение никак не откликнулся, однако судя по прищуренности глаз остался не вполне им удовлетворен.

–Рукой по шее?– пробормотал он задумчиво.

–Что?– не расслышал Сирота.

–Что этот разбойник теперь будет делать? Ведь его шайка разгромлена,– спросил Фандорин, но без большого интереса – просто до поры до времени не хотел посвящать письмоводителя в свои мысли.

Разбойник ответил коротко и энергично.

–Говорит: буду вас благодарить.

Решительность тона, которым были произнесены эти слова, заставила титулярного советника насторожиться.

–Что он хочет этим сказать?

Сирота с явным одобрением объяснил:

–Теперь вы на всю жизнь его ондзин. В русском языке, к сожалению, нет такого слова.– Он подумал немного.– Погробный благодетель. Так можно сказать?

–П‑погробный?– вздрогнул Фандорин.

–Да, до самого гроба. А он ваш погробный должник. Вы ведь не только спасли его от смерти, но и уберегли от несмываемого позора. За такое у нас принято платить наивысшей признательностью, даже самой жизнью.

–На что мне его жизнь? Скажите ему «не за что» или как там у вас полагается и пускай идет своей дорогой.

–Когда говорят такие слова и с такой искренностью, то потом не идут своей дорогой,– укоризненно сказал Сирота.– Он говорит, что отныне вы его господин. Куда вы – туда и он.

Коротышка низко поклонился и выставил вверх мизинец, что показалось Эрасту Петровичу не очень‑то вежливым.

–Ну, что он?– спросил молодой человек, все больше нервничая.– Почему не уходит?

–Он не уйдет. Его оябун погиб, поэтому он решил посвятить свою жизнь служению вам. В доказательство своей искренности предлагает отрезать себе мизинец.

–Да пошел он ко всем ч‑чертям!– возмутился Фандорин.– Пусть катится! Вот именно! Так ему и скажите!

Письмоводитель не посмел спорить с раздраженным вице‑консулом и начал было переводить, но запнулся.

–По‑японски нельзя сказать просто «катись», нужно обязательно пояснить, куда.

Если б не присутствие барышни, Эраст Петрович не поскупился бы на точный адрес, ибо его терпение было на исходе – первый день пребывания в Японии получался чрезмерно утомительным.

–К‑колбаской, под горку,– махнул Фандорин рукой в сторону берега.

На лице настырного коротышки мелькнуло недоумение, но сразу же исчезло.

–Касикомаримасита,– кивнул он.

Улегся наземь, оттолкнулся рукой и покатился под откос.

Эраст Петрович сморщился: ведь все бока отобьет о булыжники, болван. Но черт с ним, имелись дела поважнее.

–Скажите, Сирота, можете ли вы порекомендовать надежного доктора, способного произвести вскрытие?

–Надежного? Да, я знаю очень надежного доктора. Его зовут мистер Ланселот Твигс. Он человек искренний.

Странноватая рекомендация для медика, подумал чиновник.

Снизу доносился мерный, постепенно убыстряющийся шорох – это катился колбаской под горку, по булыжной мостовой, погробный должник Фандорина.

Набьют синяков

Булыжники дороги.

Тяжел Путь Чести.

Совершенно здоровый покойник

–Ничего не понимаю,– объявил доктор Ланселот Твигс, сдергивая скользкие, в бурых пятнах перчатки и накрывая раскромсанное тело простыней.– Сердце, печень, легкие в полном порядке. В мозгу никаких следов кровоизлияния – зря я пилил черепную коробку. Дай Бог всякому мужчине за пятьдесят пребывать в столь отменном здравии.

Фандорин оглянулся на дверь, за которой под присмотром Сироты осталась Софья Диогеновна. Голос у доктора был громкий, а сообщенные им анатомические подробности могли вызвать у барышни новый взрыв истерических рыданий. Хотя откуда этой простой девушке знать английский?

Вскрытие происходило в спальне. Просто сняли с деревянной кровати тощий матрас, постелили на доски промасленную бумагу, и врач взялся за свое невеселое дело. Вокруг импровизированного анатомического стола горели свечи, Эраст Петрович, взявший на себя роль ассистента, держал фонарь и поворачивал его то так, то этак, в зависимости от указаний оператора. Сам при этом старался смотреть в сторону, чтобы, упаси Боже, не грохнуться в обморок от жуткого зрелища. То есть, когда доктор говорил: «Взгляните‑ка, какой великолепный желудок» или «Что за мочевой пузырь! Мне бы такой! Вы только посмотрите!» – Фандорин поворачивался, даже кивал и согласно мычал, но глаза благоразумно держал зажмуренными. Титулярному советнику хватало и запаха. Казалось, эта пытка никогда не кончится.

Доктор был немолод и степенен, но при этом чрезвычайно многословен. Выцветшие голубые глазки светились добродушием. Свое дело выполнял добросовестно, время от времени вытирая рукавом потную плешь, окруженную венчиком рыжеватых волос. Когда же оказалось, что причина смерти капитана Благолепова никак не желает проясняться, Твигс вошел в азарт, и пот полил по лысине в три ручья.

Через час, две минуты и сорок пять секунд (измучившийся Эраст Петрович следил по часам) он наконец капитулировал:

–Вынужден констатировать: совершенно здоровый труп. Это был поистине богатырский организм, особенно если учесть длительное употребление покойником высушенного млечного сока семенных коробочек Papaver somniferum. Ну, разве что в трахее следы въевшихся табачных смол, да небольшое потемнение в легких, вот видите?– (Эраст Петрович, не глядя, сказал «Oh, yes».) – Сердце, как у быка. И вдруг ни с того ни с сего взяло и остановилось. Никогда не видел ничего подобного. Видели бы вы сердце моей бедной Дженни,– вздохнул Твигс.– Мышцы были, как истончившиеся тряпочки. Я когда вскрыл грудную клетку, просто заплакал от жалости. У бедняжки было совсем слабое сердце, вторые роды надорвали его.

Эраст Петрович уже знал, что Дженни – покойная супруга доктора и тот решил собственноручно произвести вскрытие, потому что у обеих дочек тоже слабое сердце, в мать, и необходимо было посмотреть, в чем там дело – подобные болезни часто передаются по наследству. Выяснилось, что имеется средневыраженный пролапс митрального клапана, и, обладая этой важной информацией, доктор смог правильно организовать лечение своих обожаемых малюток. Слушая этот удивительный рассказ, Фандорин не знал, восхищаться ему или ужасаться.

–Вы хорошо проверили шейные позвонки?– уже не в первый раз спросил Эраст Петрович.– Я говорил: его, возможно, ударили в шею, сзади.

–Никакой травмы. Даже синяка нет. Только красное пятнышко чуть ниже основания черепа, словно от легкого ожога. Но этакий пустяк ни в коем случае не мог иметь сколько‑нибудь серьезных последствий. Может быть, удара не было?

–Не знаю,– вздохнул молодой человек, уже жалея, что затеял канитель со вскрытием. Мало ли от чего могло остановиться сердце заядлого опиомана?

На стуле висела одежда покойного. Эраст Петрович задумчиво посмотрел на вытертую спину кителя, на латаную рубашку с пристегнутым воротничком – самым что ни на есть дешевым, целлулоидным. И вдруг наклонился.

–Удар не удар, но прикосновение было!– воскликнул он.– Смотрите, вот здесь, отпечатался след п‑пальца. Хотя, может быть, это рука самого Благолепова,– тут же сник чиновник.– Пристегивал воротник, да и ухватился...

–Ну, это нетрудно выяснить.– Доктор достал из кармана лупу, присел на корточки возле стула.– Угу. Большой палец правой руки.

–Вы можете так определить на взгляд?– поразился Фандорин.

–Да. Немножко интересовался. Видите ли, мой приятель доктор Генри Фолдс, работающий в одном токийском госпитале, сделал любопытное открытие. Исследуя отпечатки пальцев на древней японской керамике, он обнаружил, что узор на подушечках никогда не повторяется...– Твигс подошел к кровати, взял правую руку покойника, рассмотрел в лупу большой палец.– Нет, это совсем другой палец. Никаких сомнений... Так вот, мистер Фолдс выдвинул любопытную гипотезу, согласно которой...

–Я читал про отпечатки пальцев,– нетерпеливо перебил Эраст Петрович,– но европейские авторитеты не находят этой идее практического применения. Лучше проверьте, совпадает ли место, где отпечатался палец, с покраснением, про которое вы говорили.

Доктор бесцеремонно приподнял мертвую голову с отпиленной верхушкой, согнулся в три погибели.

–Пожалуй, совпадает. Да только что с того? Прикосновение было, но удара‑то не было. Откуда взялся ожог, непонятно, но, уверяю вас, от такой причины еще никто не умирал.

–Ладно, зашивайте,– вздохнул Фандорин, сдаваясь.– Зря я вас обеспокоил.

Пока доктор орудовал иглой, титулярный советник вышел в соседнюю комнату. Софья Диогеновна подалась ему навстречу с таким выражением лица, будто ожидала чудесного известия – мол, батюшка вовсе не умер, это только что научно установил доктор‑англичанин.

Покраснев, Фандорин сказал:

–Нужно было м‑медицински определить причину смерти. Так положено.

Барышня кивнула, надежда на ее лице померкла.

–И какая оказалась причина?– поинтересовался Сирота.

Эраст Петрович смущенно закашлялся и пробормотал запомнившуюся абракадабру:

–П‑пролапс митрального клапана.

Письмоводитель уважительно кивнул, а Софья Диогеновна тихо, безутешно заплакала, будто это известие ее окончательно подкосило.

–А что мне‑то теперь, господин вице‑консул?– срывающимся голосом спросила она.– Боюсь я тут одна. Ну как Сэмуси нагрянет, за деньгами? Нельзя ли мне у вас в присутствии переночевать? Я бы как‑нибудь на стульчиках, а?

–Хорошо, идемте. Что‑нибудь п‑придумаем.

–Я только вещи соберу.

Барышня выбежала из комнаты.

Наступила тишина. Лишь слышно было, как, насвистывая, работает доктор. Потом что‑то шмякнуло об пол, и Твигс выругался: «Damned crown!», из чего Фандорин сдедуктировал, что англосакс уронил крышку черепа.

Эраста Петровича замутило, и, чтоб не услышать еще какой‑нибудь пакости, он затеял разговор – спросил, отчего Сирота назвал доктора «искренним человеком».

Тот обрадовался вопросу – похоже, молчание его тоже томило – и с удовольствием принялся рассказывать:

–Это очень красивая история, про нее даже хотели написать пьесу для театра Кабуки. Случилась она пять лет назад, когда Твигс‑сэнсэй еще носил траур по своей уважаемой супруге, а его уважаемые дочери были маленькими девочками. В клубе «Юнайтед», играя в карточную игру бридж, сэнсэй поссорился с одним нехорошим человеком, билетером. Билетер приехал в Йокогаму недавно, стал всех обыгрывать в карты, а кто обижался – вызывал на поединок, и уже одного человека застрелил насмерть, а двоих тяжело ранил. Билетеру за это ничего не было, потому что это называется «дуэль».

–А, бретер!– догадался Фандорин, поначалу введенный в заблуждение непредсказуемым чередованием ;р; и ;л; в речи письмоводителя, во всем прочем абсолютно правильной.

–Ну да, билетер,– повторил Сирота.– И вот этот плохой человек вызвал сэнсэя стреляться. Положение у доктора было ужасное. Стрелять он не умел совсем, и билетер наверняка бы его убил, и тогда дочери остались бы круглыми сиротами. Но если бы сэнсэй отказался от дуэли, все от него отвернулись бы, и дочерям было бы стыдно за такого отца. А он очень не хотел, чтобы девочки его стыдились. И тогда мистер Твигс сказал, что принимает вызов, но что ему нужно пять дней отсрочки, чтобы подготовиться к смерти, как подобает джентльмену и христианину. А еще он потребовал от секундантов, чтобы они назначили самую большую дистанцию, какую только разрешает дуэльный кодекс,– целых тридцать шагов. Билетер с презрением согласился, но взамен потребовал, чтобы число выстрелов было не ограничено и чтобы дуэль продолжалась «до результата». Он сказал, что не позволит превращать поединок чести в комедию. Пять дней сэнсэя никто не видел. Стали говорить, что он тайком уплыл на корабле и даже бросил своих дочерей. Но в назначенный день и час он пришел к месту дуэли. Кто был там, говорили, что он был немножко бледный, но очень сосредоточенный. Противников поставили в тридцати шагах друг от друга. Доктор снял сюртук, заткнул уши ватой. А когда секундант махнул платком, он поднял пистолет, тщательно прицелился и попал билетеру точно в середину лба.