Стр. <<<  <<  55 56 57 >>  >>>   | Скачать

Алмазная колесница. том 2 - cтраница №56


Но старый Тамба был терпелив. Помолчит‑помолчит – и снова спросит. Потом еще.

Наконец, дождался ответа.

–А?– встрепенулся Эраст Петрович.– В конверте? Стихотворение. Как только Сирота его прочтет, сразу сорвется. И проедет вот по этой улице, через м‑мост. Один.

Про стихотворение Тамба не понял, но расспрашивать не стал – не имело значения.

–Один? Очень хорошо. Мы его схватим, это будет нетрудно.

Наклонился к Дэну, быстро заговорил по‑японски. Племянник кивал, повторяя:

–Хай, хай, хай...

–Не нужно его хватать,– вмешался в деловой разговор Фандорин.– Достаточно, если вы просто приведете его сюда. Сможете?

* * *

Сирота появился очень скоро – Тамба едва успел подготовиться.

Раздался частый стук копыт, и из‑за поворота вылетел всадник в шляпе‑панаме и светло‑песочном костюме. Бывшего письмоводителя было не узнать – так элегантно, даже франтовато он выглядел. Под плосковатым носом чернела щеточка прорастающих усов, на лице вместо стальных очочков сверкало новехонькое золотое пенсне.

Судя по раскрасневшейся физиономии туземного джентльмена, по бешеному аллюру лошади, Сирота ужасно торопился, но перед мостом ему пришлось натянуть поводья – наперерез верховому бросился сгорбленный нищий в запыленном кимоно.

Ухватился за уздечку, заклянчил противным, фальшиво жалостным дискантом.

Сдерживая разгоряченного коня, Сирота обругал попрошайку, дернул поводья – но бродяга вцепился в них насмерть.

Эраст Петрович наблюдал эту маленькое происшествие из окна чайной, стараясь держаться в тени. Двое‑трое прохожих, в первый миг привлеченные криками, уже потеряли интерес к столь малоинтересной сцене и отправились своей дорогой.

С полминуты всадник тщетно пытался высвободиться. Потом, наконец, сообразил, что есть способ побыстрее. Бормоча проклятья, порылся в кармане, выудил монетку и бросил старику.

И точно – нищий немедленно выпустил уздечку. В порыве благодарности схватил благодетеля за руку и прижался к ней губами (должно быть, видел, как это проделывают какие‑нибудь гайдзины). Потом отскочил назад, низко поклонился и засеменил прочь.

Удивительное дело: кажется, Сирота забыл о том, что торопится. Он помотал головой, затем потер висок, словно пытался что‑то вспомнить. И вдруг, пьяно покачнувшись, завалился вбок.

Он непременно упал бы и, скорее всего, жестоко расшибся о булыжники, если бы, по счастью, мимо не проходил молодой туземец очень приличного вида. Юноша успел подхватить сомлевшего всадника на руки, а из чайной на помощь уже бежали хозяин и пастор, покинувший свое многочисленное семейство.

–Пьян?– крикнул хозяин.

–Мертв?– крикнул пастор.

Молодой человек, пощупав Сироте пульс, сказал:

–В обмороке. Я врач... То есть, скоро буду врачом.– И обернулся к хозяину.– Если бы вы позволили внести этого господина в ваше заведение, я мог бы оказать ему помощь.

Втроем они втащили бесчувственнное тело в чайную и, поскольку в английской половине положить больного было некуда, перенесли его в японскую половину, на татами – как раз туда, где допивал свой чай Эраст Петрович.

Несколько минут ушло на то, чтобы избавиться от хозяина и особенно от пастора, который очень хотел утешить страдальца в его последние минуты. Студент‑медик объяснил, что это обыкновенный обморок, никакой опасности нет, пострадавшему нужно просто немного полежать.

Вскоре вернулся Тамба. В этом благообразном, чистеньком старичке невозможно было узнать отвратительного попрошайку с моста. Дзёнин подождал, пока посторонние уйдут. Затем наклонился над Сиротой, сжал ему пальцами виски и отсел в сторону.

Ренегат немедленно очнулся.

Похлопал ресницами, озадаченно рассматривая потолок. Приподнял голову – и встретился взглядом с холодными голубыми глазами титулярного советника.

Рывком приподнялся, заметил рядом двоих японцев. На юного Дэна едва глянул, зато на тихого старичка уставился так, будто ужаснее зрелища видеть ему в своей жизни не доводилось.

Сирота страшно побледнел, на лбу выступили капельки пота.

–Это Тамба?– почему‑то спросил он у Фандорина.– Да, я узнал по описанию... Этого я и боялся! Что Соню похитили они. Как можете вы, цивилизованный человек, быть заодно с этими оборотнями?

Но снова поглядев в неподвижное лицо былого сослуживца, сник и пробормотал:

–Да‑да, конечно... У вас не было выбора... Я понимаю. Но я знаю, вы благородный человек. Вы не позволите, чтобы синоби причинили ей зло! Эраст Петрович, господин Фандорин, вы ведь тоже любите, вы меня поймете!

–Не пойму,– равнодушно ответил вице‑консул.– Женщины, которую я любил, больше нет. Вашими стараниями. Тамба сказал, что это вы разработали операцию. Что ж, Дону повезло с п‑помощником.

Сирота смотрел на Эраста Петровича со страхом, напуганный не столько смыслом слов, сколько безжизненностью тона, которым они были произнесены.

Он страстно прошептал:

–Я... я сделаю всё, что они хотят, только отпустите ее! Она ничего не знает, она в моих делах ничего не понимает. Ее нельзя держать заложницей! Она – ангел!

–Мне и в голову не приходило брать Софью Диогеновну в з‑заложницы,– тем же вялым, придушенным голосом ответил Фандорин.– Что за гадости вы говорите.

–Неправда! Я получил от нее записку. Это Сонин почерк!– И Сирота прочитал, вынув из надорванного конверта маленький розовый листок: «Беда пришла, нет уж мочи сердцу, явись скорей, спаси меня! А коль не явишься, то знай, что погибаю чрез тебя». Тамба догадался, где я спрятал Соню, и похитил ее!

На жениха «капитанской дочки» было жалко смотреть: губы трясутся, пенсне болтается на шнурке, пальцы умоляюще сцеплены.

Но Эраста Петровича эта беззаветная любовь не растрогала. Потерев грудь (проклятые легкие!), вице‑консул сказал лишь:

–Это не записка. Это стихи.

–Стихи?!– поразился Сирота.– Ну что вы! Я знаю, что такое русские стихи. Здесь нет рифмы. «Меня – тебя» – это не рифма. Рифмы может не быть в белом стихотворении, но там есть ритм. Например, у Пушкина: «Вновь я посетил тот уголок земли, где я провел изгнанником два года незаметных». А тут ритма нет.

–И всё же это стихи.

–Ах, может быть, это стихотворение в прозе!– осенило Сироту.– Как у Тургенева! «Чудилось мне, что я нахожусь где‑то в России, в глуши, в простом деревенском доме».

–Может быть,– не стал спорить Эраст Петрович.– Так или иначе, Софье Диогеновне ничто не угрожает. Я п‑понятия не имею, куда вы ее спрятали.

–Так вы... Вы просто хотели меня выманить!– Сирота залился краской.– Что ж, вам это удалось. Но я ничего вам не скажу! Даже если ваши синоби станут меня пытать.– При этих словах он снова побледнел.– Лучше откушу себе язык!

Эраст Петрович слегка поморщился:

–Никто не собирается вас пытать. Сейчас вы встанете и уйдете. Я встретился с вами, чтобы задать один‑единственный вопрос. Причем вы можете на него даже не отвечать.

Перестав что‑либо понимать, Сирота пробормотал:

–Вы меня отпустите? Даже если я не отвечу?

–Да.

–Что‑то я вас... Ну хорошо‑хорошо, спрашивайте.

Глядя ему в глаза Фандорин медленно произнес:

–Помнится, вы называли меня д‑другом. И говорили, что вы навеки мой должник. Потом вы предали меня, хотя я доверился вам. Скажите мне, искренний человек и поклонник Пушкина, неужели служение отечеству оправдывает любую подлость?

Сирота напряженно хмурился, ожидая продолжения. Но продолжения не было.

–Всё. Вопрос задан. Можете на него не отвечать. И п‑прощайте.

Поклонник Пушкина снова сделался красен. Видя, что Фандорин поднимается, воскликнул:

–Постойте, Эраст Петрович!

–Let us go [54],– устало махнул Фандорин Тамбе и его племяннику.

–Я не предавал вас!– быстро заговорил Сирота.– Я поставил Дону условие: вы должны остаться в живых!

–После этого его люди несколько раз пытались меня убить. Погибла женщина, которая была мне дороже всего на свете. Погибла из‑за вас. Прощайте, искренний человек.

–Куда вы?– крикнул ему в спину Сирота.

–К вашему покровителю. У меня к нему счет.

–Но он убьет вас!

–Как так?– Титулярный советник обернулся.– Ведь он обещал вам оставить меня в живых.

Сирота бросился к нему, схватил за плечо.

–Эраст Петрович, что мне делать? Если я помогу вам, я предам отечество! Если я помогу отечеству, я погублю вас, и тогда я подлец, мне останется только покончить с собой!– Его глаза зажглись огнем,– Да‑да, это выход! Если Дон Цурумаки вас убьет, я покончу с собой!

В окоченевшей душе Фандорина шевельнулось слабое подобие чувства – это была злоба. Раздувая эту чахлую искорку в надежде на то, что она разрастется в спасительное пламя, титулярный советник процедил:

–Да что это вы, японцы, чуть какая моральная трудность, сразу кончаете с собой! Будто подлость от этого превратится в благородный поступок! Не превратится! И благо отечества здесь ни при чем! Я не желаю зла вашему д‑драгоценному отечеству, я желаю зла акунину по имени Дон Цурумаки! Вы что, перед ним тоже в «вечном долгу»?

–Нет, но я считаю, что этот человек способен вывести Японию на путь прогресса и цивилизации. Я помогаю ему, потому что я патриот!

–Что бы вы сделали с тем, кто убил бы Софью Диогеновну? Ишь, как глазами засверкали! Помогите мне отомстить за мою любовь, а потом служите своему отечеству, кто вам мешает! Добивайтесь конституции, укрепляйте армию и флот, давайте укорот иностранным державам. Неужто п‑прогресс и цивилизация невозможны без бандита Цурумаки? Грош им тогда цена. И еще. Вы говорите, вы патриот. А разве может быть патриотом человек, который знает про себя, что он подлец?

–Мне нужно подумать,– прошептал Сирота и, опустив голову, направился к выходу.

Дэн подождал, пока он выйдет, бесшумно двинулся следом, но Тамба остановил племянника.

–Как жаль, что я не понимаю по‑русски,– сказал дзёнин.– Не знаю, что вы ему говорили, но я никогда еще не видел, чтобы за пять минут зона самоудовлетворенности под левой скулой так бесповоротно меняла свой контур и цвет.

–Не спешите радоваться.– Эраст Петрович с тоской ощутил, что пламя гнева так и не разгорелось – искорка съежилась, угасла, и снова стало трудно дышать.– Он сказал, что должен подумать.

–Сирота уже все решил, просто сам еще этого не понял. Теперь всё будет очень просто.

* * *

Мастер нинсо, разумеется, не ошибся.

Операция выглядела такой несложной, что Тамба хотел взять с собой одного Дэна, но Эраст Петрович настоял на своем участии. Он знал, что будет «крадущимся» обузой, но боялся, что, если не уничтожит Цурумаки собственными руками, кольцо, стиснувшее грудь, никогда не разомкнется.

В укромном месте, на высоком берегу моря, переоделись в черное, лица закрыли масками.

–Настоящий синоби,– покачал головой Тамба, разглядывая титулярного советника.– Только очень длинный...

Масе было ведено остаться и стеречь одежду, а когда фандоринский вассал вздумал бунтовать, Тамба легонько взял его за шею, надавил – и мятежник закрыл глаза, улегся на землю и сладко засопел.

Прямо к воротам соваться не стали – там неотлучно сторожили часовые. Прошли через сад достопочтенного Булкокса. Свирепых мастифов усмирил юный Дэн: трижды дунул из трубки, и страшилища, подобно Масе, погрузились в мирный сон.

Проходя мимо знакомого дома с темными окнами, Эраст Петрович всё смотрел на второй этаж, ждал, не шевельнется ли что‑то в душе. Не шевельнулось.

Перед калиткой, что вела из сада на соседний участок, остановились. Дэн достал какую‑то свистульку, затрещал цикадой.

Калитка беззвучно распахнулась, даже пружиной не звякнула. Это Сирота позаботился – заранее смазал.

–Туда,– показал Фандорин в сторону пруда, где темнел силуэт павильона.

Всё должно было закончиться там же, где начиналось. В подробной записке Сирота сообщал, что Цурумаки в доме не ночует – в спальне ложится один из его людей, очень на него похожий, да еще с приклеенной бородой. Сам же хозяин, не слишком полагаясь на своих часовых, уходит спать в павильон, о чем в доме никто не знает, кроме Сироты и двух телохранителей.

Потому‑то Тамба и счел операцию совсем несложной.

Приближаясь к павильону, в котором было проведено столько счастливых часов, Эраст Петрович снова прислушался к сердцу – застучит чаще или нет? Нет, не застучало.

Дзёнин положил ему руку на плечо, велел жестом лечь на землю. Дальше двинулись только синоби. Они не ползли, не замирали на месте – просто шли, но таким поразительным образом, что Фандорин их почти не видел.

По траве, по дорожкам скользили тени от ночных облаков, и Тамба с племянником умудрялись всё время держаться в темных пятнах, ни разу не угодив на освещенный участок.

Когда часовой, дежуривший со стороны пруда, внезапно повернул голову и прислушался, оба застыли в полной неподвижности. Эрасту Петровичу казалось, что телохранитель смотрит прямо на «крадущихся», от которых его отделял какой‑нибудь десяток шагов, но часовой зевнул и снова уставился на мерцающую водную гладь.

Раздался еле слышный звук, похожий на короткий выдох. Дозорный мягко повалился на бок, выронив карабин. Это Дэн выстрелил из духовой трубки шипом. Снотворное действует мгновенно. Через четверть часа человек очнется, и ему покажется, что он задремал секунду назад.

Молодой ниндзя перебежал к самой стене, свернул за угол. Через несколько мгновений высунулся, подал знак: второй телохранитель тоже усыплен.

Можно было подниматься.

Тамба ждал титулярного советника у двери. Но вперед не пропустил – нырнул первым.

Не долее чем на миг наклонился над спящим, после чего сказал – негромко, но в голос, не шепотом:

–Входи. Он твой.

Вспыхнул огонек, зажегся ночник – тот самый, которым много раз пользовался Эраст Петрович. На футоне, закрыв глаза, лежал Дон Цурумаки.

И постель тоже была та самая...

Тамба покачал головой, глядя на спящего.

–Я сжал ему точку сна, он не проснется. Хорошая смерть – ни страха, ни боли. Такой акунин заслуживает худшего.– Он протянул Фандорину палочку с заостренным концом.– Кольни его в грудь или в шею. Легонько, чтоб выступила одна капелька крови. Этого хватит. Никто не догадается, что Дона убили. Телохранители будут клясться, что не смыкали глаз. Естественная смерть. Во сне остановилось сердце. Это бывает с чрезмерно полнокровными людьми.

Эраст Петрович смотрел на румяную физиономию своего заклятого врага, охваченный мистическим оцепенением. Это не химерическое deja‑vu, сказал он себе. Такое, действительно, один раз уже было. Я стоял над спящим Доном и прислушивался к его ровному дыханию. Но тогда всё было иначе. Он не спал, а притворялся. Это раз. Я был жертвой, а не ловцом. Это два. И потом, тогда у меня отчаянно колотилось сердце, теперь же оно спокойно.