Стр. <<<  <<  44 45 46 >>  >>>   | Скачать

Алмазная колесница. том 2 - cтраница №45


Это был хозяин дома, всё в том же дурацком колпаке, в халате поверх ночной сорочки, но из‑под халата виднелись брюки совсем не пижамного фасона.

–Господин дипломат любит золото?– улыбнулся Цурумаки, кивнув на слиток в руке Фандорина.

Лицо миллионщика вовсе не было сонным. И еще одна примечательная деталь: на ногах у него были не домашние туфли, а ботинки, зашнурованные аккуратнейшим образом.

Ловушка, похолодев, понял Эраст Петрович. Лежал в кровати одетый и даже обутый. Ждал, знал!

Дон хлопнул в ладоши, и отовсюду – из‑за штор, из дверей, даже из стенных шкафов повылезали люди, одинаково одетые в черные куртки и черные хлопковые штаны. Слуги! А Сирота говорил, что они все ушли!

Слуг было не меньше дюжины. Одного, жилистого, кривоногого, с по‑обезьяньи длинными руками, Фандорину случалось видеть раньше – кажется, он служил кем‑то вроде дворецкого или мажордома.

–Какой позор для Российской империи,– поцокал языком Цурумаки.– Вице‑консул ворует золото из чужих сейфов. Камата, дзю‑о торэ.

Фраза, сказанная по‑японски, была обращена к длиннорукому. Дзю – это «оружие», торэ – значит «возьми», Камата – имя.

Титулярный советник вышел из оцепенения. Вскинул руку, направил «герсталь» в лоб хозяину.

Камата немедленно застыл на месте, остальные «черные куртки» тоже.

–Мне терять нечего,– предупредил Эраст Петрович.– Прикажите своим людям выйти. Немедленно, иначе...

Дон уже не улыбался, смотрел на титулярного советника с любопытством, будто пытался угадать – блефует или вправду может выстрелить?

–Выстрелю, можете не сомневаться,– уверил его Фандорин.– Лучше смерть, чем позор. А если уж все одно умирать, то с вами веселей. Вы такой интересный экземпляр. Сирота, встаньте слева, вы загораживаете господина Цурумаки.

Письмоводитель повиновался, но, видно, от волнения, встал не слева, а справа.

–Вам отлично известно, что я пришел сюда не за золотом.– Дон шевельнулся, и Эраст Петрович предостерегающе щелкнул предохранителем.– Стоять смирно! А этих всех – вон!

Но тут случилось непонятное. Даже невероятное.

Верный соратник титулярного советника, письмоводитель Сирота с гортанным криком повис на руке у Фандорина. Грянул выстрел, пуля отсекла длинную щепку от дубового паркета.

–Вы что?!– крикнул Эраст Петрович, пытаясь стряхнуть свихнувшегося японца, но к вице‑консулу в два длинных прыжка уже подлетел Камата, завернул руку за спину, а следом кинулись остальные.

Секунду спустя обезоруженный и беспомощный Фандорин стоял, распластанный у стены: его держали за руки, за ноги, за шею.

Но Эраст Петрович не смотрел на черных слуг – только на предателя. Тот подобрал с пола револьвер, с поклоном передал Дону.

–Иуда!– прохрипел титулярный советник.– Трус! Подлец!

Сирота спросил хозяина о чем‑то по‑японски – кажется, попросил разрешения ответить. Цурумаки кивнул.

Тогда изменник повернул к Фандорину бледное, похожее на окоченевшую маску лицо. Но голос был твердый, без дрожи:

–Я не трус, не подлец и тем более не предатель Иуда. Совсем наоборот, я верен своей стране. Раньше я думал, что можно служить двум странам, не теряя чести. Но господин капитан Бухарцев открыл мне глаза. Теперь я знаю, как Россия относится к Японии и чего нам ждать от русских.

Фандорин не выдержал – отвел глаза. Вспомнил, как Бухарцев разглагольствовал о «желтой опасности», и даже не считал нужным понизить голос, а ведь в коридоре стоял Сирота...

–Это политика,– перебил Эраст Петрович.– Она может меняться. Но предавать тех, кто тебе доверяет, нельзя! Вы – сотрудник российского консульства!

–Уже нет. Как вам известно, я подал прошение об отставке и даже написал, почему именно не желаю больше служить России.

И это тоже была правда!

–Неужто почетнее служить этому убийце?– кивнул Фандорин на Дона, используя последний свой аргумент.

–Господин Цурумаки – искренний человек. Он действует на благо моей Родины. И еще он сильный человек. Если верховная власть и закон вредят интересам отчизны, он меняет власть и исправляет законы. Я решил, что буду помогать ему. Я не сидел ни на каком холме, я пошел прямо к господину Цурумаки и рассказал ему о вашем плане. Вы могли причинить ущерб Японии, и я вас остановил.

Чем дальше говорил Сирота, тем уверенней становился его голос, тем ярче блестели глаза. Тишайший письмоводитель обвел многоумного Фандорина вокруг пальца и, кажется, еще смел этим гордиться. Эраста Петровича, разгромленного по всем статьям, включая даже и нравственную, охватило злое желание хоть чем‑то испортить триумф поборника «искренности».

–Я думал, что вы любите Софью Диогеновну. А вы и ее предали. Больше вам ее не увидеть.

Сказал – и тут же раскаялся. Это, пожалуй, было недостойно.

Но Сирота не смутился.

–Совсем напротив. Сегодня я сделал Соне предложение, и оно принято. Я предупредил, что, если она за меня выйдет, ей придется стать японкой. Она ответила: «С тобой хоть папуаской».– Лицо новоприобретенного врага Российской империи расплылось в счастливой улыбке.– Мне горько, что мы с вами так расстаемся. Я глубоко уважаю вас. Но ничего плохого с вами не случится, господин Цурумаки обещал мне это. В сейф нарочно положили золото вместо документов, представляющих государственную тайну. Благодаря этому, вам не будет предъявлено обвинение в шпионаже. А подавать в суд за попытку грабежа господин Цурумаки на вас не станет. Вы останетесь живы, не попадете в тюрьму. Вас просто вышлют из Японии. Здесь вас оставлять нельзя, вы слишком активный человек, и к тому же озлоблены из‑за ваших погибших друзей.

Он обернулся к Дону и поклонился в знак того, что разговор на русском окончен.

Цурумаки прибавил по‑английски:

–Сирота‑сан – настоящий японец. Человек чести, который знает, что долг перед Родиной превыше всего. Идите, друг мой. Вам незачем тут находиться, когда придет полиция.

Низко поклонившись своему новому господину и слегка кивнув Фандорину, Сирота вышел.

Титулярного советника держали все так же крепко, и означать это могло только одно.

–Полиция, конечно, явится слишком п‑поздно,– сказал Эраст Петрович хозяину.– Вор погибнет при попытке убежать или оказать сопротивление. Для того вы и услали прекраснодушного Сироту. Я такой активный человек, что меня не просто нельзя оставить в Японии. Меня нельзя оставить в живых, верно?

Улыбка, с которой Цурумаки выслушал эти слова, была полна веселого удивления, словно миллионер не ожидал услышать от пленника столь тонкое и остроумное замечание.

Повертев в руке «герсталь», Дон спросил:

–Самовзводящийся? И без курка?

–Без. Просто жмите на спусковой крючок, и вылетят подряд все семь пуль. То есть шесть, один заряд уже потрачен,– ответил Фандорин, внутренне гордясь собственным хладнокровием.

Цурумаки взвесил револьверчик на руке, и титулярный советник приготовился: сейчас будет очень больно, потом боль станет тупее, потом совсем пройдет...

Но «герсталь» полетел на пол. Эраст Петрович удивился лишь в первое мгновение. Потом он заметил, что карман халата у Дона оттопыривается. Ну разумеется: было бы странно, если бы грабителя застрелили из его же собственного револьвера.

Словно в подтверждение догадки рука хозяина опустилась в тот самый карман. Дело явно шло к развязке.

Вдруг Камата, не сводивший глаз с титулярного советника, встрепенулся, повернул свою костистую, в грубых морщинах физиономию к двери.

Откуда‑то извне доносились крики, грохот.

Прибыла полиция? Но отчего шум?

В комнату вбежал еще один чернокурточник. Поклонился господину и Камате, что‑то залопотал.

–Цурэтэ кои [37],– приказал Цурумаки, не вынимая руки из кармана.

Слуга выбежал, и полминуты спустя в библиотеку ввели под руки растерзанного Масу.

Увидев Фандорина, тот закричал что‑то отчаянным голосом.

Можно было понять лишь одно слово: «О‑Юми‑сан».

–Что он говорит? Что он говорит?– дернулся в руках своих стражников вице‑консул.

Судя по лицу хозяина, известие ошеломило его. Он что‑то спросил у Масы, получил ответ и вдруг сделался очень сосредоточен. На повторные вопросы Фандорина не обращал внимания, лишь яростно тер черную бороду. Маса же всё пытался поклониться Эрасту Петровичу (что было непросто исполнить с завернутыми за спину руками) и повторял:

–Моосивакэаримасэн! Моосивакэаримасэн!

–Да что он всё бормочет?– в бессильной ярости вскричал титулярный советник.– Что это значит?

–Это значит: «Мне нет прощения!» – вдруг взглянул на него Цурумаки.– Ваш слуга рассказывает очень интересные вещи. Говорит, что сидел у окна и курил сигару. Что ему стало душно, и он приоткрыл створку. Что раздался свист, его что‑то кольнуло в шею, и больше он ничего не помнит. Очнулся на полу. Из шеи у него торчал какой‑то шип. Бросился в соседнюю комнату и увидел, что О‑Юми‑сан исчезла. Кровать была пуста.

Эраст Петрович застонал, хозяин же спросил Масу еще о чем‑то. Получив ответ, дернул подбородком, и фандоринского вассала немедленно выпустили. Он полез за пазуху и достал оттуда что‑то вроде деревянной иголки.

–Что это?– спросил Фандорин. Дон мрачно разглядывал шип.

–Фукибари. Эту дрянь смазывают ядом или каким‑нибудь другим зельем – например, временно парализующим или усыпляющим – и выстреливают из духовой трубки. Любимое оружие ниндзя. Увы, Фандорин‑сан, вашу подругу похитили «крадущиеся».

Именно в эту минуту Эрасту Петровичу, совсем уже было приготовившемуся к смерти, ужасно не захотелось умирать. Казалось бы, что ему за дело до всего на свете? Если жизни осталось на несколько секунд, имеют ли какое‑нибудь значение неразгаданные головоломки и даже похищение любимой женщины? Но жить хотелось так, что, когда рука Дона зашевелилась в зловещем кармане, Фандорин крепко стиснул зубы – чтоб не взмолиться об отсрочке. Отсрочки все равно не дадут, да если б и дали, убийцу просить ни о чем нельзя.

Вице‑консул заставил себя смотреть на руку, что медленно тянула из кармана черный, поблескивающий предмет и, наконец, вытянула.

Это была вересковая курительная трубка.

Когда прочитал,

Как пo‑латыни «вереск»,

Стал курить трубку.

Сцепление двух рук

–Мне нравится ваш Сирота,– задумчиво сказал Дон, чиркнув спичкой и выпустив облачко дыма.– Настоящий японец. Цельный, умный, надежный. Мне давно хотелось иметь такого помощника. Все эти,– он обвел трубкой свое черное воинство,–хороши для драки и прочих простых дел, не требующих дальновидности. Сирота из другой, куда более ценной породы. К тому же он отлично изучил иностранцев, особенно русских. Это для моих планов очень важно.

Чего Фандорин ожидал менее всего – так это внезапного панегирика в адрес бывшего консульского письмоводителя, и потому слушал настороженно, не понимая, к чему клонит Цурумаки.

А тот попыхтел трубкой и в той же неторопливой манере, словно рассуждая вслух, продолжил:

–Сирота дал вам очень точное определение: храбр, непредсказуем и очень везуч. Это крайне опасное сочетание, потому и понадобился весь этот театр.– Он кивнул в сторону сейфа, откуда струилось волшебное сияние.– Но теперь всё меняется. Вы мне нужны. И нужны здесь, в Японии. Никакой полиции не будет.

Дон отдал по‑японски какое‑то приказание, и Эраста Петровича никто больше не держал. Чернокурточные выпустили его, поклонились хозяину и один за другим вышли из комнаты.

–Потолкуем?– жестом показал Цурумаки на два кресла у окна.– Скажите вашему человеку, чтоб не тревожился. Ничего плохого с вами не случится.

Фандорин махнул Масе – мол, всё в порядке, и тот, с подозрением покосившись на хозяина, неохотно вышел.

–Я вам нужен? Зачем?– спросил Фандорин, не торопясь садиться.

–Затем, что вы храбры, непредсказуемы и очень везучи. Но еще больше я нужен вам. Вы ведь хотите спасти свою женщину? Так сядьте и слушайте.

Вот теперь вице‑консул сел, второй раз приглашать не пришлось.

–Как это сделать?– быстро проговорил он.– Что вам известно?

Дон почесал бороду, вздохнул.

–Рассказ будет долгим. Я не собирался перед вами оправдываться, опровергать всю ту чушь, которую вы про меня навоображали. Но раз нам предстоит общее дело, придется. Попытаемся восстановить прежнюю Дружбу.

–Это будет непросто,– не удержался Фандорин.

–Знаю. Но вы умный человек и поймете, что я говорю правду... Для начала давайте внесем ясность в историю с Окубо, ибо началось всё именно с нее.– Цурумаки смотрел собеседнику в глаза спокойно и серьезно, будто решив снять свою всегдашнюю маску веселого бонвивана.– Да, министра устранил я, но это наши внутрияпонские дела, до которых вам не должно быть никакого дела. Я не знаю, Фандорин, как воспринимаете жизнь вы, а для меня она – вечная схватка Порядка и Хаоса. Порядок норовит разложить всё по полочкам, прибить гвоздиками, обезопасить и выхолостить. Хаос разрушает всю эту аккуратную симметрию, переворачивает общество вверх дном, не признает никаких законов и правил. В этой извечной борьбе я на стороне Хаоса, потому что Хаос – это и есть Жизнь, а Порядок – это Смерть. Я отлично знаю, что, как все живущие, обречен: рано или поздно Порядок возьмет надо мной верх, я перестану барахтаться, превращусь в кусок неподвижной материи. Но пока я жив, я хочу жить во всю силу, чтоб вокруг меня дрожала земля и рушилась симметрия. Прошу прощения за философию, но я хочу, чтобы вы правильно понимали, как я устроен и чего добиваюсь. Окубо был само олицетворение Порядка. Одна голая арифметика и бухгалтерский расчет. Если бы я не остановил его, он превратил бы Японию во второсортную псевдоевропейскую страну, обреченную вечно плестись в хвосте у великих держав. Арифметика – наука мертвая, потому что она берет в учет лишь вещи материальные. Но главная сила моей Родины в ее духе, который не поддается исчислению. Он нематериален, он всецело принадлежит Хаосу. Диктатура и абсолютная монархия симметричны и мертвы. Парламентаризм анархичен и полон жизни. Падение Окубо – это маленькая победа Хаоса, победа Жизни над Смертью. Вы понимаете, что я хочу сказать?

–Нет,– ответил напряженно слушавший Фандорин.– Но продолжайте. Только, пожалуйста, п‑перейдите от философии к фактам.

–Что ж, к фактам так к фактам. Думаю, мне можно не вдаваться в подробности операции – вы неплохо в них разобрались. Я воспользовался помощью сацумских фанатиков и некоторых высокопоставленных чиновников, которые смотрят на будущее Японии так же, как я. Жаль Сугу. Яркий был человек, далеко бы пошел. Но я на вас не в претензии – взамен вы дали мне Сироту. Для русских он был мелким туземным клерком, я же из этого семечка выращу замечательный подсолнух, вот увидите. И, может быть, вы с ним еще помиритесь. Трое таких друзей, как вы, я и он – это большая сила.