Стр. <<<  <<  35 36 37 >>  >>>   | Скачать

Алмазная колесница. том 2 - cтраница №36


Было в начале

И останется в конце.

Слово есть Слово.

Осенний листок

Всю ночь Маса не спал, тревожился.

Вечером, сделав вид, что поверил, будто господину вдруг понадобилась газета, вышел из дома, но ни в какой «Гранд‑отель», конечно, не пошел, а притаился за деревом. Незамеченным проследовал за господином до станции и, когда увидел, что тот собирается в Токио, хотел было тоже взять билет. Однако тут появился инспектор Асагава. По тому, как он прошел мимо господина, не поздоровавшись, стало ясно: у них какое‑то общее дело.

Маса заколебался. Инспектор Асагава – настоящий ёрики, его не обманешь. В два счета заметит слежку. К тому же человек он серьезный, ответственный. Такому можно доверить господина.

В общем, не поехал. Из‑за этого и терзался. Дело, на которое отправился господин, судя по всему, было нешуточное. В сумке, которую он собрал тайком от Масы, лежал костюм ночного лазутчика. До чего же трудна жизнь вассала, который не может объясниться с человеком, которому служит! Если б знать язык северных варваров, Маса сказал бы господину: «У вас нет и не будет помощника верней и старательней меня. Вы больно раните мое сердце и мою честь, пренебрегая моей помощью. Я всегда и всюду обязан быть с вами, это мой долг». Ничего, господин очень умен, с каждым днем он знает всё больше японских слов, и недалек день, когда с ним можно будет разговаривать на человечьем языке, без жестов и гримасничанья. Тогда Маса сможет служить по‑настоящему.

Пока же он делал то, что мог: во‑первых, не спал; во‑вторых, не пустил к себе в постель Нацуко, хоть та надулась, да и Масина карада очень хотела (ничего, потерпит – карада должна подчиняться духу); в‑третьих, восемьсот восемьдесят восемь раз произнес надежное заклинание от ночных напастей, которому его научила одна куртизанка. У этой женщины властелин сердца был ночной грабитель. Всякий раз, когда он отправлялся на дело, она не принимала клиентов, а зажигала благовония и молилась пузатому богу Хотэю, покровителю тех, чья судьба зависит от удачи. И всякий раз ее возлюбленный утром возвращался с мешком за плечами, полным добычи, а главное живой и невредимый – вот какое это сильное заклинание. Но однажды глупая женщина сбилась со счета и на всякий случай помолилась с запасом. Так что же? В ту самую ночь злосчастного грабителя схватили стражники, и назавтра его голова уже щерилась на прохожих с моста через Сакурагаву. Куртизанка, конечно, пронзила себе горло заколкой для волос, и все сказали: туда ей и дорога, безответственной дуре.

Чтобы не обсчитаться, Маса собирал кучками рисовые зернышки. Произнесет заклинание – отложит, произнесет – отложит. Маленькие кучки, по восемь зерен, соединялись в большие, состоявшие из десяти маленьких. Когда больших куч набралось одиннадцать, давно уже настало утро. Маса не спеша, нараспев, произнес молитву еще восемь раз. Доложив последнюю рисинку, выглянул в окно и увидел, как к воротам консульства подъезжает сияющая черным лаком карета, неописуемого великолепия, и запряжена целыми четырьмя лошадьми. На козлах сидел важный кучер, весь в золотых позументах и шапке с перьями.

Дверца распахнулась, и на тротуар легко спрыгнул господин. Правда, без мешка за плечами, но живой и невредимый. И потом, разве карета – это меньше, чем мешок? Ай да заклинание!

Маса бросился встречать.

Еще чудесней была перемена, произошедшая с господином. После той проклятой ночи, когда он вышел из павильона раньше обычного и всю дорогу до дома спотыкался, будто слепой, лицо у господина сделалось похоже на маску Земляного Паука из театра Но: темное, застывшее, а нос, и без того длинный, заострился – смотреть страшно.

Отчего О‑Юми‑сан выбрала красноволосого англичанина, понятно: тот гораздо богаче, у него большой красивый дом, и слуг восемь, а не один. Господин ужасно страдал от ревности, и, глядя на него, Маса тоже весь извелся. Даже стал подумывать, не убить ли негодную? Конечно, господин опечалится, но все же это лучше, чем губить свою печень, ежеминутно представляя себе, как любимая извивается в объятьях другого.

Но вот случилось чудо, и злые чары рассеялись. Маса сразу это увидел. То ли благодаря доброму богу Хотэю, то ли по какой иной причине, но господин исцелился. Его глаза светились уверенностью, уголки рта больше не загибались книзу.

–Маса, большое дело,– сказал он по‑японски, сильным голосом.– Очень большое. Помогать, хорошо?

Из кареты тощим задом вперед вылез какой‑то человечек в мятом, запачканном сюртуке, развернулся и чуть не упал – так его качнуло.

Судя по горбоносой физиономии, холеной коже, изящным ручкам – из аристократов.

–Он... жить... дом,– сказал господин, нетерпеливо щелкая пальцами, потому что не сразу мог вспомнить нужные слова.

Значит, гость, понял Маса и вежливо поклонился незнакомцу. Тот икнул и снова пошатнулся. То ли больной, то ли пьяный – не поймешь.

Вошли в дом, причем господин ступал как‑то боком, словно загораживая своего гостя от окон Грязного Человека.

Господин прошелся по коридору, немного подумал и показал:

–Там. Он жить там.

Маса хотел объяснить, что там жить нельзя, это кладовка. В ней чемоданы, мешок с рисом, банки с маринованной редькой и корнем имбиря, но господин слушать не стал.

–Сутеретти, сутеретти,– дважды повторил он непонятное слово. Потом, пробормотав «Тёруто!» (это слово Маса знал, оно значило «тикусё!»), принес из кабинета словарь и перевел.– Стеречь. Ты он стеречь. Понимать?

–Понимать,– кивнул Маса.

Так бы сразу и сказал. Схватил горбоносого за шиворот, затолкал в кладовку. Тот жалобно захныкал, обессиленно сел на пол.

–Вежливо,– строго приказал господин, снова воспользовавшись словарем.– Стеречь. Строго. Однако вежливо.

Вежливо, так вежливо. Маса принес из своей комнаты тюфяк, подушку, одеяло.

Сказал пленнику:

–Прошу вас устраиваться поудобнее.

Аристократ плаксиво попросил о чем‑то господина по‑английски. Маса узнал только знакомое слово «пуриидз».

Тяжело вздохнув, господин достал из кармана коробочку, где лежали крошечные бутылочки с какой‑то жидкостью и шприц, вроде тех, какими прививают оспу. Отдал коробочку плаксе и запер дверь кладовки.

–Смотреть. Стеречь. Строго. Вежливо,– повторил он, зачем‑то покачав направленным вверх указательным пальцем.

Повернулся, чуть не бегом выскочил из квартиры.

Сел в карету. Уехал.

* * *

Первую минуту Эраст Петрович по инерции еще думал о посаженном в кладовку свидетеле. На Масу можно положиться. Не отойдет от двери и никого не подпустит. Черт знает, что слуга обо всем этом думает. К сожалению, не объяснишь – слов не хватит.

Число бед, за которые предстояло держать ответ, у титулярного советника увеличивалось не по дням, а по часам. Мало ему было ночного вторжения в обитель японского правопорядка, мало гибели начальника полиции, теперь к этому прибавилось сокрытие постороннего лица на территории консульства без ведома начальства. О спрятанном князе говорить нельзя никому – ни Доронину, ни Сироте. Во всяком случае, пока.

Однако, если это самоуправство еще можно было как‑то сохранить в тайне, то акция, которую титулярный советник намеревался предпринять далее, должна была неминуемо привести к громкому скандалу.

Странно, но Эраста Петровича сейчас это совершенно не волновало.

Покачиваясь на мягких подушках наемного фиакра, самого лучшего, какой только нашелся в каретном сарае фирмы «Арчибальд Гриффин» («Отличные Лошади, а также Удобнейшие Экипажи на все случаи жизни с почасовой оплатой»), Фандорин был очень доволен собой. Идея, заставившая его покинуть коллег в разгар важнейшего совещания, пленила титулярного советника своей простотой и несомненной исполнимостью.

Забрать О‑Юми у злодея, да и дело с концом. Не слушать ее, не дать опомниться. Просто посадить в карету и увезти.

Это будет честно и мужественно, по‑русски.

С самого начала следовало это сделать, даже когда Булкокс еще не угодил в злодеи. Какое отношение к любви имеют политические заговоры? Никакого. Наверняка О‑Юми ждала от любимого именно такого поступка. А он раскис, утратил волю, погряз в унынии и жалости к себе.

По‑хорошему, надо было одеться торжественным образом – фрак, цилиндр, крахмальная рубашка, как того требовала важность события, но не хотелось терять ни единой минуты.

Карета пронеслась по булыжным мостовым Блаффа, лихо остановилась у владения номер 129. Кучер, сняв шляпу, распахнул дверцу, и вице‑консул медленно сошел на землю. Пригладил волосы, подкрутил щеточкой усы, несколько поникшие от ночных приключений, оправил сюртук.

Ну, с Богом!

Войдя в калитку, поневоле остановился – вспомнил о булкоксовых псах. Но свирепых церберов видно не было. Вероятно, днем их сажали на цепь.

Твердым шагом Фандорин пересек лужайку. Что О‑Юми? Верно, еще спит, она ведь ложится после восхода...

Дотронуться до бронзового звонка не успел, дверь распахнулась сама собой. На пороге стоял важный лакей в ливрее. Титулярный советник протянул визитную карточку с двуглавым орлом:

Consulat de lEmpire de la Russie

Eraste Petrovitch Fandorine

Vice‑consul, Conseiller Titulaire

Yokohama, Bund, 6

Лишь накануне Сирота вручил ему целую стопку таких – свежеотпечатанных, еще пахнущих типографией.

–Мне нужно видеть достопочтенного Булкокса, по срочному делу.

Отлично знал, что Булкокс сейчас никак не может быть дома. Безусловно, ему уже сообщили о таинственном «самоубийстве» сообщника, и англичанин, конечно же, кинулся в Токио.

Эраст Петрович и следующую фразу приготовил: «Ах, его нет? Тогда прошу доложить о моем приходе мисс О‑Юми. Спит? Придется разбудить, дело не терпит отлагательства».

Но Фандорина ждал сюрприз. Привратник как ни в чем не бывало поклонился, пригласил войти и исчез за дверью, что вела из прихожей налево,– по прежнему, неофициальному визиту вице‑консул знал, что там расположен кабинет.

Не успел Эраст Петрович сообразить, что сие может означать, а из кабинета уж появился достопочтенный, собственной персоной. В домашней куртке, в мягких туфлях, то есть самого безмятежного вида.

–Чему обязан, мистер... Фэндорайн?– спросил он, глянув на карточку.– Ах да, мы ведь, кажется, знакомы.

Что за наваждение! Уже полдень, а труп Суги не обнаружен? Невозможно!

Обнаружен, но Булкокс, главный советник правительства, об этом не извещен? Исключается!

Извещен, но не переполошился? Абсурд!

И тем не менее факт оставался фактом: Булкокс предпочел остаться дома. Но почему?

Эраст Петрович скосил глаза в приоткрытую дверь кабинета и увидел, что в камине пылает огонь. Так вот в чем дело! Сжигает компрометирующие бумаги! Стало быть, еще как переполошился! Умный все‑таки человек. И дальновидный. Почуял опасность!

–Что вы молчите?– досадливо поморщившись, спросил британец.– Что вам угодно?

Фандорин отодвинул достопочтенного в сторону и вошел в кабинет.

Но никаких бумаг возле камина не было, лишь горка сухих веток.

–Да что, черт подери, это значит?!– последовал за ним Булкокс.

Эраст Петрович неучтиво ответил вопросом на вопрос:

–Что это вы камин растопили? Нынче лето.

–Я каждое утро его протапливаю тамарисковыми ветками. Дом новый, сыроват. И запах дыма мне нравится... Послушайте, сэр, вы очень странно себя ведете! Мы едва знакомы! Немедленно объясните, что происходит! С какой целью вы явились?

Терять теперь было решительно нечего, и Фандорин ухнул, как в омут головой:

–Чтобы забрать у вас даму, которую вы удерживаете здесь насильно!

Булкокс только рот раскрыл и захлопал ресницами, такими же рыжими, как и шевелюра.

А титулярный советник, который, по французскому выражению, уже a jete son bonnet par‑dessus le moulin [29], развивал атаку, которая, как известно, является лучшим видом обороны при плохой позиции:

–Запугивать женщину – подлость и недостойно джентльмена! Впрочем, какой вы джентльмен! Прочь с дороги, я иду к ней!

Хотел пройти мимо, но Булкокс преградил путь, схватил вице‑консула за лацканы.

–Убью, как бешеную собаку,– прошипел британец, и у самого глаза стали бешеные.

Эраст Петрович ответил не менее хищным шипением:

–Убьете? Сами? Ой, вряд ли. Смелости не хватит. Скорее «крадущихся» подошлете.

Пихнул соперника своими замечательно натренированными руками – да так, что достопочтенный отлетел в сторону и опрокинул стул.

На грохот из двери высунулся лакей, его вытянутая английская физиономия сделалась еще длинней.

–Какие крадущиеся?!– ошеломленно вскричал британец.– Да вы буйнопомешанный! Я заявлю ноту вашему правительству!

–Валяйте!– буркнул Фандорин по‑русски.

Хотел взбежать вверх по лестнице, но Булкокс ринулся вдогонку. Ухватил русского за фалду, стянул вниз.

Вице‑консул развернулся и увидел, что главный правительственный советник встал в стойку для бокса.

Ну, бокс это не дзюдзюцу, тут Эрасту Петровичу тушеваться не приходилось.

Он тоже изготовился: левый кулак вперед, правым прикрыть челюсть.

Первая схватка закончилась с ничейным результатом – все нанесенные удары были парированы.

При второй сшибке вице‑консул получил крепкий тычок в корпус, а ответил недурным хуком слева.

Здесь бой был прерван, потому что женский голос воскликнул:

–Алджи! Что это?

На площадке лестницы стояла О‑Юми в ночной сорочке, поверх которой был накинут шелковый платок. Ее неубранные волосы рассыпались по плечам, сквозь них просвечивало солнце.

Эраст Петрович задохнулся, опустил руки.

–Это русский!– возбужденно крикнул Булкокс.– Он сошел с ума! Утверждает, что я удерживаю тебя насильно. Решил немного привести этого болвана в чувство.

О‑Юми двинулась вниз по ступенькам.

–Что с твоим ухом, Алджи? Оно оттопырилось и красное. Нужно приложить лед.

От семейственного, домашнего тона, которым были произнесены эти слова, от дважды повторенного «Алджи», а более всего от того, что она на него даже не посмотрела, у Эраста Петровича возникло ощущение, что он стремительно падает в пропасть.

Не только говорить, но и дышать было трудно, но все же Фандорин хрипло выдавил, обращаясь к О‑Юми:

–Одно слово. Только одно. Я – или – он?

Булкокс, кажется, тоже хотел что‑то сказать, но у него сорвался голос.

Оба боксера стояли и смотрели, как черноволосая женщина в легком, просвечивающем на солнце одеянии спускается по лестнице.

Спустилась. Снизу вверх укоризненно взглянула на Эраста Петровича. Со вздохом сказала:

–Ну что за вопрос. Конечно, ты... Прости меня, Алджи. Я надеялась, что у нас всё закончится иначе, но, видно, не суждено...

Британец был совершенно сражен. Заморгал, перевел взгляд с О‑Юми на Фандорина. Губы достопочтенного задрожали, но слов у него так и не нашлось.