Стр. <<<  <<  28 29 30 >>  >>>   | Скачать

Алмазная колесница. том 2 - cтраница №29


Лишь бы створка не заскрипела.

Тихонечко, по четверть вершка, Фандорин стал открывать раму, не сводя глаз с бродячего луча.

Тот вдруг замер, нацелившись в одну из полок – по виду совершенно ничем не примечательную. Раздался легкий стук, луч больше не дрожал.

Поставил фонарь на пол, догадался титулярный советник.

В круге света появился – точнее, в него вполз кто‑то, стоящий на четвереньках. Было видно узкие плечи, блестящие черные волосы, белую полоску крахмального воротничка. Европеец?

Титулярный советник подтянулся выше, чтобы поставить на подоконник колено. Еще чуть‑чуть, и щель будет достаточно широка, чтобы в нее пролезть.

Но здесь проклятая створка все‑таки скрипнула.

В тот же миг свет погас. Фандорин, уже не осторожничая, толкнул окно и спрыгнул на пол, однако дальше двигаться не мог, ибо не видел ни зги. Выставил вперед руку с «герсталем», напряженно вслушался – не подкрадывается ли невидимый противник.

Невидимый‑то невидимый, но отнюдь не загадочный. В краткое мгновение перед тем, как погас фонарь, скрюченный обернулся, и Эраст Петрович отчетливо разглядел набриллиантиненный пробор, худое горбоносое личико и даже белый цветок в бутоньерке.

Его сиятельство князь Онокодзи, великосветский шпион, собственной персоной.

Предосторожности, кажется, были излишни. Нападать на титулярного советника японский денди не собирался. Судя по абсолютному беззвучию, царившему в кабинете, князя уже и след простыл. Но это теперь было неважно.

Фандорин спрятал револьвер в кобуру и отправился разыскивать лестницу на второй этаж.

* * *

Выслушав вице‑консула, Цурумаки почесал переносицу. Судя по гримасе, сенсационное известие его не столько поразило, сколько озадачило. Он выругался по‑японски и стал жаловаться:

–Ох уж эти аристократы... Живет под моей крышей, занимает целый флигель, плачу ему пенсию пять тысяч в месяц, а всё мало. Да знаю я, знаю, что он секретами и сплетнями приторговывает. Сам иногда пользуюсь, за отдельную плату. Но это уже слишком. Видно, князек совсем в долгах увяз. Ах!– скорбно вздохнул толстяк.– Не будь моим ондзином его покойный отец, выгнал бы к черту. Это ведь он к моему сейфу подбирается.

Эраст Петрович был поражен такой флегматичностью.

–Меня восхищает, как японцы относятся к долгу благодарности, но, по‑моему, всему есть свои г‑границы.

–Ничего,– махнул Дон своей вересковой трубкой.– Сейф ему всё равно не открыть. Для этого ключ нужен, а ключик вот он, всегда при мне.

Он достал из‑за ворота рубашки цепочку, на которой висела маленькая золотая роза с шипастым стебельком.

–Красивая вещица? Берешь за бутончик, вставляешь, шипы попадают в бороздки... Вот он, волшебный сезам к моей пещерке Аладдина.

Цурумаки поцеловал ключик и засунул его обратно.

–Не царапают?– спросил Фандорин.– Я про шипы.

–Царапают, еще как. Но это боль такого свойства, что от нее лишь слаще живется,– подмигнул миллионщик.– Напоминает о блестящих камушках, о золотых слиточках. Можно и потерпеть.

–Вы держите золото и драгоценности дома? Но зачем? Ведь есть б‑банковские хранилища.

Хозяин заулыбался, на круглых щеках появились ямочки.

–Знаю. У меня и собственный банк есть. С отличными бронированными подвалами. Но мы, пауки‑кровососы, предпочитаем не выпускать добычу из своей паутины. Всего наилучшего, Фандорин‑сан. Спасибо за любопытную информацию.

Титулярный советник откланялся, чувствуя себя несколько уязвленным: хотел быть спасителем, а вместо этого угодил всего лишь в информаторы. Но вышел наружу, посмотрел в сторону павильона, парившего над черной гладью пруда, и ощутил такой острый, такой всеохватный прилив счастья, что ерундовое огорчение немедленно забылось.

Однако «Натянутая тетива» звенела не только блаженством, и не все пущенные ею стрелы устремлялись в звездное небо. Некая мучительная нотка, некая ядовитая игла отравляла счастье Эраста Петровича. Ночью ему было не до страданий, потому что любовь живет только тем, что здесь и сейчас, но вдали от О‑Юми, в одиночестве, Фандорин думал лишь об одном.

В первое же свидание, целуя О‑Юми в прелестно оттопыренное ушко, он вдруг уловил легчайший запах табака – трубочного, английского. Отодвинулся, хотел задать вопрос – и не задал. Зачем? Чтоб она солгала? Чтоб ответила: «Нет‑нет, между мной и ним всё кончено»? Или чтоб сказала правду и сделала их дальнейшие встречи невозможными?

Потом мучился от собственного малодушия. Днем приготовил целую речь, собирался сказать, что так больше продолжаться не может, что это глупо, жестоко, противоестественно, наконец, унизительно! Она обязана уйти от Булкокса, раз и навсегда. Раз или два пытался затеять этот разговор, но О‑Юми твердила лишь: «Ты не понимаешь. Ни о чем меня не спрашивай. Я не могу говорить тебе правду, а лгать не хочется». Потом пускала в ход руки, губы, и он сдавался, забывал обо всем на свете, чтобы назавтра вновь терзаться обидой и ревностью.

Консул Доронин, несомненно, видел, что с его помощником происходит нечто из ряда вон выходящее, но с расспросами не лез. Бедный Всеволод Витальевич пребывал в уверенности, что Фандорин по ночам ведет расследование, и держал данное слово: не вмешивался. Из‑за этого титулярного советника по временам мучила совесть, но гораздо меньше, чем воспоминание о запахе английского табака.

На шестую ночь (она же вторая, проведенная в павильоне без любимой) страдания вице‑консула достигли апогея. Строго‑настрого запретив себе думать о причине, по которой О‑Юми не смогла нынче прийти, Эраст Петрович призвал на помощь логику: есть трудная задача, нужно найти решение – уж, казалось бы, что может быть проще для приверженца аналитической теории?

И что же? Решение немедленно нашлось, да такое простое, такое очевидное, что Фандорин поразился собственной слепоте.

Еле дождался вечера, явился в павильон раньше обычного, и как только заслышал приближающиеся шаги О‑Юми, сразу кинулся ей навстречу.

–Я б‑болван!– воскликнул Эраст Петрович, беря ее за руки.– Тебе нечего бояться Булкокса. Мы поженимся. Ты станешь женой российского подданного, и этот человек не сможет тебе ничего сделать!

Предложение руки и сердца было встречено неожиданным образом.

О‑Юми расхохоталась, будто услышала хоть и не очень умную, но ужасно смешную шутку. Поцеловала титулярного советника в нос.

–Глупости. Мы не можем стать мужем и женой.

–Но п‑почему? Из‑за того, что я дипломат? Так я подам в отставку! Из‑за того, что ты боишься Булкокса? Я вызову его на дуэль и убью! Или, если... если тебе его жалко, просто уедем отсюда!

–Дело не в этом,– терпеливо, словно ребенку, сказала она.– Совсем не в этом.

–А в чем же?

–Посмотри, какая у тебя левая бровь. Она идет полукругом, вот так... И сверху, вот здесь, наметилась маленькая морщинка. Ее пока не видно, но лет через пять она проступит.

–При чем здесь морщинка?– таял Эраст Петрович от ее прикосновений.

–Она говорит о том, что тебя будет любить очень много женщин, а это мне вряд ли понравится... И еще вот этот чуть опущенный уголок рта, он свидетельствует о том, что в следующий раз ты женишься не раньше шестидесяти.

–Не смейся надо мной, ведь я серьезно! Мы с тобой поженимся и уедем. Хочешь, уедем в Америку? Или в Новую Зеландию? Локстон был там, он говорит, что это самое красивое место на земле.

–И я серьезно.– О‑Юми взяла его руку, провела по своему виску.– Чувствуешь, где проходит жилка? На сун с четвертью от края глаза. Это значит, что я никогда не выйду замуж. А еще у меня есть родинка, вот здесь...

Она раздвинула края кимоно, обнажив грудь.

–Да, я знаю. И что она означает, согласно науке нинсо?– спросил Фандорин и, не удержавшись, наклонился поцеловать родинку под ключицей.

–Этого я тебе сказать не могу. Но, пожалуйста, больше не говори со мной ни о женитьбе, ни об Алджи.

В ее глазах уже не было улыбки – в них мелькнула строгая и грустная тень.

Эраст Петрович не знал, что задело его больше: «Алджи», твердость отказа или нарочитая смехотворность приведенных резонов.

«Она превратила меня в недоумка, в молокососа», пронеслось в голове у Фандорина. Он вспомнил, как давеча Доронин сказал: «Что с вами творится, душа моя? Свежеете и юнеете прямо на глазах. Когда приехали, смотрелись лет на тридцать, а теперь вполне выглядите на свои двадцать два, даже с седыми височками. Японский климат и опасные приключения вам явно на пользу».

Быстро, почти скороговоркой – чтобы не дать себе опомниться – он выпалил:

–Раз так, больше мы встречаться не будем. До тех пор, пока ты с ним не расстанешься.

Сказал – и закусил губу, чтобы немедленно не забрать свои слова обратно.

Она молча смотрела ему в глаза. Поняв, что больше ничего не услышит, опустила голову. Натянула приспущенное кимоно на плечи, медленно вышла.

Фандорин ее не остановил, не окликнул, даже не посмотрел вслед.

В себя пришел от боли в ладонях. Поднес руки к глазам, непонимающе уставился на капельки крови и не сразу догадался, что это след ногтей.

«Ну вот и всё,– сказал себе титулярный советник.– Лучше так, чем сделаться совершенным ничтожеством. Прощай, сон золотой».

И накаркал: сон действительно его оставил. Вернувшись домой, Эраст Петрович разделся, лег в постель, но уснуть не смог. Лежал на боку, смотрел в стену. Ее сначала было почти не видно – лишь что‑то неясно сереющее сквозь мрак; потом, с приближением рассвета, стена стала белеть, на ней проступили смутные разводы; вот они сфокусировались в бутончики роз; ну а затем в окно заглянуло солнце, и нарисованные цветы вспыхнули позолотой.

Нужно было вставать.

* * *

Эраст Петрович решил жить так, как если бы в мире всё было устроено осмысленным и спокойным образом – только этим можно противостоять клубящемуся в душе Хаосу. Сделал всегдашнюю гиревую экзерцицию и дыхательную гимнастику, поучился у Масы сбивать ногой катушку ниток с кроватной стойки, причем довольно чувствительно зашиб ступню.

И физические упражнения, и боль были к месту, способствовали волевой концентрации. Фандорин чувствовал, что он на правильном пути.

Переоделся в полосатое трико, отправился на обычную утреннюю пробежку – до парка, и потом двадцать витков по аллее, вокруг крикетной площадки.

Соседи по Банду, по большей части англосаксы и американцы, успели привыкнуть к причудам русского вице‑консула и, завидев ритмично отмахивающую локтями полосатую фигуру, лишь приветственно приподнимали шляпы. Эраст Петрович кивал и бежал себе дальше, сосредоточенно считая выдохи. Сегодня бег давался ему тяжелее обычного, дыхание никак не желало обретать размеренность. Упрямо стиснув зубы, титулярный советник прибавил скорости.

...Восемь, девять, триста двадцать; раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, триста тридцать; раз, два, три, четыре...

На крикетной площадке, несмотря на ранний час, уже играли: команда Атлетического клуба готовилась к состязаниям на Кубок Японии – спортсмэны поочередно посылали мяч в виккет и потом стремглав неслись на противоположную сторону.

Обежать поле Фандорину не удалось. На середине первого же круга вице‑консула окликнули.

В густых кустах стоял инспектор Асагава – бледный, осунувшийся, с лихорадочно горящими глазами, то есть, собственно, очень похожий на Эраста Петровича.

Тот оглянулся – не смотрит ли кто.

Вроде бы нет. Игроки увлечены тренировкой, а больше в парке никого не было. Титулярный советник нырнул в заросли акации.

–Ну что?– с ходу, безо всяких «здравствуйте» и «как поживаете» накинулся на него инспектор.– Я жду ровно неделю. Больше не могу. Вы знаете, что вчера Сугу назначили интендантом полиции? Прежний снят с должности за то, что не сумел уберечь министра... У меня внутри всё горит. Не могу есть, не могу спать. Вы придумали что‑нибудь?

Эрасту Петровичу стало стыдно. Он тоже не мог есть и спать, но совсем по иной причине. Про Асагаву же за минувшие дни ни разу даже не вспомнил.

–Нет, не п‑придумал...

Плечи японца понуро опустились, словно он лишился последней надежды.

–Да, конечно...– мрачно произнес инспектор.– По‑вашему, по‑европейски, здесь ничего не сделаешь. Ни улик, ни доказательств, ни свидетелей.– Он сделался еще бледнее, решительно тряхнул головой.– Ну и пусть. Раз по‑европейски нельзя, поступлю по‑японски.

–Как это – «по‑японски»?

–Напишу письмо его величеству государю императору. Изложу все свои подозрения в адрес интенданта Суги. И убью себя, в доказательство своей искренности.

–Себя? Не Сугу?– потрясенно воскликнул Фандорин.

–Убить Сугу значило бы не покарать преступника, а совершить новое преступление. У нас есть древняя, благородная традиция. Хочешь привлечь внимание властей и общества к какому‑нибудь злодейству – сделай сэппуку. Лживый человек резать себе живот не станет.– Взгляд Асагавы был воспален и тосклив.– Но если б вы знали, Фандорин‑сан, как ужасно делать сэппуку без секунданта, без человека, который милосердным ударом меча прервет твои страдания! Увы, мне не к кому обратиться с этой просьбой, мои сослуживцы ни за что не согласятся. Я совсем один...– Он вдруг встрепенулся, схватил вице‑консула за руку.– А может быть, вы? Всего один удар! У меня длинная шея, попасть по ней будет нетрудно!

Фандорин отшатнулся.

–Г‑господь с вами! Я никогда не держал в руках меча!

–Всего один удар! Я научу вас. Часок поупражняетесь на бамбуковом шесте, и у вас отлично получится! Прошу вас! Вы окажете мне неоценимую услугу!

Заметив выражение лица собеседника, инспектор сбился. С усилием взял себя в руки.

–Ладно,– сказал он глухо.– Извините, что попросил. Это было слабостью. Мне очень стыдно.

Но Эрасту Петровичу было еще стыдней. В мире столько вещей более важных, чем уязвленное самолюбие, ревность или несчастная любовь! Например, стремление к правде и справедливости. Нравственная чистота. Самопожертвование во имя справедливости.

–Послушайте,– взволнованно заговорил титулярный советник, стискивая вялую руку японца.– Вы умный, современный, образованный человек. Что за дикость – разрезать себе живот! Что за пережитки средневековья! Право, девятнадцатый век на исходе! К‑клянусь вам, мы что‑нибудь придумаем!

Но Асагава не слушал его.

–Я не могу так жить. Вам, европейцу, этого не понять. Пускай без секунданта! Мне не будет больно. Наоборот, я высвобожу боль, которая сжигает меня изнутри! Этот негодяй предал великого человека, который ему доверял! Отшвырнул меня носком сапога, как комок грязи! И теперь упивается победой! Я не могу видеть, как торжествует злодейство. Преступник Суга – начальник полиции! Красуется перед зеркалом в новом мундире, обустраивается в своем новом поместье Такарадзака! Он уверен, что весь мир у его ног. Это невыносимо!