Стр. <<<  <<  27 28 29 >>  >>>   | Скачать

Алмазная колесница. том 2 - cтраница №28


Не нужно никуда ходить. Что ему за дело до этой чужой женщины, до ее раскаяния, испуга или досады? Разве сердцу от этого станет легче?

Время сразу же прекратило свои дурацкие фокусы, часы затикали размеренно и спокойно. Уже из одного этого следовало, что решение принято правильное.

Остаток дня и вечер Эраст Петрович провел за чтением «Записок капитана флота Головина о приключениях его в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах», а незадолго перед полуночью вдруг отложил книгу и безо всяких предварительных приготовлений, лишь надев картуз, отправился в усадьбу Дона Цурумаки.

Маса не пытался остановить хозяина и ни о чем не спрашивал. Проводил взглядом неспешно отъехавшего велосипедиста, сунул за пояс панталон нунтяку, повесил на шею мешочек с деревянными гэта и затрусил по направлению к Блаффу.

* * *

Огромные кованые ворота открылись на удивление легко и почти бесшумно. Идя к пруду по освещенной луной дорожке, Эраст Петрович покосился в сторону дома. Увидел уставленный в небо телескоп, прильнувшую к нему плотную фигуру в халате. Кажется, сегодня Дону Цурумаки было не до земных зрелищ, он любовался небом. Звезды и в самом деле были такие крупные, яркие, каких Фандорин не видывал с гимназических времен, когда любил сидеть в планетарии и мечтать о полетах на Луну и Марс. Подумать только, это было всего каких‑нибудь четыре года назад!

Титулярный советник был уверен, что придет в павильон первым и долго будет сидеть там в темноте один, ибо по подлой науке дзёдзюцу наверняка следовало потомить влюбленного дурака ожиданием. Однако, едва открыв дверцу павильона, Эраст Петрович уловил знакомый аромат ирисов, от которого сердце попробовало было зачастить, но, повинуясь приказу рассудка, сразу же вернулось к прежнему ритму.

Итак, О‑Юми пришла первой. Что ж, тем лучше.

В крошечной прихожей было довольно светло – лунное сияние проникало сквозь щели деревянных жалюзи. Фандорин увидел бумажную перегородку, две лаковых сандалии на дощатом полу, перед приподнятыми татами. Ах да, по японскому обычаю перед тем, как ступить на соломенные циновки, полагается разуваться.

Но разуваться Эраст Петрович был не намерен. Он скрестил руки на груди и нарочно откашлялся, хотя «мастерица» и без того, разумеется, слышала, что «объект» уже здесь.

Перегородки разъехались в стороны. За ними, придерживая створки, стояла О‑Юми – с раскинутых рук свисали широкие рукава кимоно, отчего женщина была похожа на бабочку. «Эффектно»,– усмехнулся про себя Фандорин.

Лица куртизанки было не видно, лишь силуэт на серебряном, переливчатом фоне.

–Входи скорей!– позвал низкий хрипловатый голос.– Здесь так чудесно! Смотри, я распахнула окно, за ним пруд и луна. Разбойник Цурумаки знает толк в красоте.

Но Эраст Петрович не тронулся с места.

–Что же ты?– она шагнула ему навстречу.– Иди!

Пальцы потянулись к его лицу, но были перехвачены твердой, затянутой в перчатку рукой.

Теперь ему было видно ее лицо – невыносимо прекрасное, даже теперь, когда он уже всё знал.

Нет, не всё.

И Фандорин задал вопрос, ради которого пришел.

–Зачем?– спросил он требовательно и строго.– Что вам от меня нужно?

Конечно, истинный профессионал поступил бы не так. Прикинулся бы, что ни о чем не догадывается, что остается в роли болвана и простачка, а сам исподволь выведал бы, в чем состоит тайный замысел этой новоявленной Цирцеи, превращающей мужчин в свиней. Заодно и расплатился бы с нею той же монетой.

Эраст Петрович считал себя неплохим профессионалом, но притворяться перед притворщицей было противно, да и вряд ли получилось бы – непослушное сердце всё же билось сильней нужного.

–Я не так богат и уж тем более не так влиятелен, как ваш п‑покровитель. Никакими важными секретами не владею. Скажите, зачем я вам понадобился?

О‑Юми выслушала его молча, не пытаясь высвободиться. Он стоял на деревянном полу, она на татами, поэтому их лица были почти вровень, разделенные всего несколькими дюймами, но Фандорин подумал, что ему никогда не понять выражения этих удлиненных, влажно поблескивающих глаз.

–Кто ж знает ответ на этот вопрос?– тихо сказала она.– Зачем ты понадобился мне, а я тебе. Просто чувствуешь, что иначе не может быть, и всё прочее не имеет значения.

Не столько от слов, сколько от тона, каким они были произнесены, пальцы Фандорина утратили цепкость. О‑Юми протянула освобожденную руку к его лицу, легонько коснулась щеки.

–Не нужно ни о чем спрашивать... И не пытайся понять – всё равно не получится. Слушайся своего сердца, оно не обманет...

«Обманет! Еще как обманет!» – хотел воскликнуть титулярный советник, но по неосторожности встретился с О‑Юми взглядом и уже не мог отвести глаз.

–Это по твоей науке так положено?– срывающимся голосом проговорил Фандорин, когда ее рука опустилась ниже, скользнула ему за ворот и нежно провела по шее.

–Какая еще наука? Что ты такое говоришь?

Голос стал еще ниже, приглушенней. Казалось, она не вслушивается в смысл его речей, да и сама плохо понимает, что говорит.

–Дзёдзюцу!– выкрикнул тогда ненавистное слово Эраст Петрович.– Я всё знаю! Ты притворяешься влюбленной, а сама применяешь дзёдзюцу!

Ну вот, обвинение было произнесено, теперь она изменится в лице, чары рассеются!

–Что молчишь? Ведь п‑правда?

Поразительно, но она нисколько не выглядела смущенной.

–Что правда?– пробормотала О‑Юми все тем же полусонным голосом, не переставая поглаживать его кожу.– Нет, неправда – я не притворяюсь... Да, правда – я люблю тебя по законам дзёдзюцу.

Вице‑консул отшатнулся.

–Ага! Ты созналась!

–Что же в этом плохого? Разве я беру с тебя деньги или подарки? Разве мне от тебя что‑нибудь нужно? Я люблю так, как умею. Люблю, как меня учили. И можешь поверить, что учили меня хорошо. Дзёдзюцу – лучшая из наук любви. Я знаю, потому что изучала и индийскую школу, и китайскую. Про европейскую и говорить нечего – варварство и нелепость. Но даже китайцы с индийцами мало что понимают в любви, они слишком много внимания уделяют плоти...

Она говорила, а ее быстрые, легкие пальцы делали свое дело – расстегивали, гладили, иногда впивались в тело околдованного титулярного советника ноготками.

–Снова дзёдзюцу, да?– пролепетал он, уже почти не сопротивляясь.– Как это у вас называется, когда жертва взбунтовалась и нужно снова привести ее в покорность? Что‑нибудь живописное – «Сливовый дождь», «Тигр на задних лапах»?

О‑Юми тихонько рассмеялась.

–Нет, это называется «Огонь огнем». Сильное пламя лучше всего тушить встречным пожаром. Вот увидишь, тебе понравится.

Уж в чем‑чем, а в этом Эраст Петрович не сомневался.

Долгое время спустя, уже после того, как оба пожара слились и поглотили друг друга, они лежали на террасе и смотрели на переливчатую поверхность пруда. Беседа то возникала, то снова прерывалась, потому что говорить и молчать было одинаково хорошо.

–Я забыл спросить у Дона одно,– сказал Эраст Петрович, зажигая сигару.– Чем заканчивается курс дзёдзюцу? В Европе – тем, что влюбленные живут долго и счастливо, а умирают в один день. У вас, наверное, не так?

–Не так.– Она приподнялась, опершись на локоть.– Правильно построенная любовь заканчивается не смертью, а утонченным финалом, так чтобы у обоих потом остались красивые воспоминания. Мы не даем чувству умереть, мы срезаем его, как цветок. Это немного больно, но зато потом не остается ни обиды, ни горечи. Ты мне так нравишься! Ради тебя я придумаю что‑нибудь особенно прекрасное, вот увидишь.

–Сердечно благодарен, но лучше не надо. Куда спешить?– Эраст Петрович потянул ее к себе.– Мудрейший Дон рассказывал мне нечто очень интересное о стадии, которая называется «Тетива лука».

–Да, пожалуй, пора...– ответила она прерывающимся от страсти голосом и крепко обхватила его голову ладонями.– Урок первый. Я – тетива, ты – древко, наша любовь – стрела, которой мы должны попасть прямо в середину Луны... Смотри на нее, не на меня. Мы выстрелим, она упадет и рассыплется на тысячу осколков...

И Фандорин стал смотреть в небо, где безмятежно сияло полнощное светило – не ведало, бедное, какой ему уготован конец.

* * *

В течение всей последующей недели Эраст Петрович существовал словно бы в двух не сообщающихся между собою мирах, солнечном и лунном. Первый был жарок, но вял и полупризрачен, поскольку титулярного советника постоянно клонило в сон. Лишь к вечеру, по мере того как удлинялись, а после и вовсе исчезали тени, Фандорин начинал просыпаться: сперва тело, нетерпеливой ломотой тянувшееся навстречу ночи, затем рассудок. Расслабленности и дремы как не бывало, внутри зарождался сладостный, постепенно нарастающий звон, и к тому моменту, когда в небо выкатывалась луна, больной любовью вице‑консул был совершенно готов к погружению в ночной, настоящий мир.

В этом мире было прекрасно всё, с самого начала: и шелестящий велосипедный полет по пустынной набережной, и металлический скрежет ключа в замке ворот, и шорох гравия на дорожке, что вела к павильону. Потом наступало мучительное и в то же время самое острое: придет или нет. Дважды О‑Юми так и не появилась, она предупреждала, что такое возможно – не сумеет выскользнуть из дома. Он сидел на террасе, курил сигары, смотрел на воду и вслушивался в тишину. Потом над верхушками деревьев высовывалось солнце, и нужно было отправляться восвояси. Титулярный советник, опустив голову, шел назад, к воротам, но и в горечи несостоявшегося свидания была своя томительная прелесть – значит, следующая встреча будет вдвое сладостней.

Зато если чуткий слух Фандорина улавливал скрип калитки, а потом легкую поступь, мир сразу менялся. Звезды вспыхивали ярче, луна же, наоборот, съеживалась, уже зная, что ей нынче суждено вновь и вновь падать на землю, разлетаясь искристой пылью.

Для того, что происходило в эти ночные часы, слов не было, да и быть не могло, во всяком случае ни в одном из известных Эрасту Петровичу языков. И дело даже не в том, что европейская речь немеет либо сбивается на похабство, когда нужно говорить о слиянии двух тел. Нет, здесь было что‑то иное.

Когда они любили друг друга – то жадно и просто, то неспешно и изощренно,– всем существом Фандорина овладевало пронзительное, непередаваемое словами ощущение, что смерть есть. Он всегда, с раннего детства твердо знал, что жизнь тела невозможна без жизни души – этому учила вера, об этом было написано в множестве прекрасных книг. Но теперь, на двадцать третьем году от рождения, под падающей с неба луной, ему вдруг открылось, что верно и обратное: душа без тела тоже жить не станет. Не будет ни воскресения, ни ангелов, ни долгожданной встречи с Богом – будет нечто совсем другое, а, может, и вовсе ничего не будет, потому что души без тела не бывает, как без тьмы не бывает света, как не бывает хлопка одной ладонью. Умрет тело – умрет и душа, а смерть абсолютна и окончательна. Он чувствовал это каждой частицей плоти, и делалось очень страшно, но в то же время как‑то очень покойно.

Вот как они любили друга, и прибавить к этому нечего.

Жар без холода,

Счастье без горя – хлопок

Одной ладонью.

Гроздья акации

Однажды О‑Юми ушла раньше обычного, когда луны уже не было, но до рассвета оставалось еще далеко. Ничего объяснять не стала – она вообще никогда ничего не объясняла, просто сказала «Мне пора», быстро оделась, на прощание провела пальцем по его щеке и ускользнула в ночь.

Эраст Петрович шел к воротам по белой дорожке, смутно темнеющей во мраке,– вдоль пруда, потом по лужайке. Когда проходил мимо особняка, привычно взглянул вверх – на террасе ли хозяин. Да, над перилами темнел корпулентный силуэт звездочета. Дон учтиво приподнял феску, Фандорин столь же вежливо поклонился и пошел себе дальше. Этот безмолвный обмен приветствиями за последние дни превратился в подобие ритуала. Жовиальный бородач оказался тактичнее, чем можно было ожидать после того, первого разговора. Должно быть, у японцев деликатность в крови, подумал титулярный советник, пребывавший в расслабленно‑блаженном состоянии, когда хочется любить весь свет и находить в людях одно лишь хорошее.

Вдруг краем глаза он заметил какую‑то странность, некий мимолетный отблеск, которому в безлунном мире взяться было вроде бы неоткуда. Заинтригованный, Фандорин оглянулся на темные окна дома и явственно увидел, как в одном из них, меж неплотно сдвинутых штор, по стеклу метнулось пятно света – метнулось и тут же исчезло.

Эраст Петрович остановился. Вороватый луч был очень уж похож на свет потайного фонаря, каким пользуются форточники, домушники и прочая подобная публика. Взломщики есть в России, в Европе, отчего же им не быть и в Японии?

Или это просто кто‑то из слуг, не желающий зажигать электричество, дабы не нарушать ночного уединения своего господина?

Прислуга в усадьбе была вышколена до той наивысшей степени, когда ее вообще не видно, а всё необходимое делается как бы само собой. Когда Фандорин являлся в заветный павильон, там всегда было прибрано, на низком столике стояли закуски и незажженные свечи, в нише темнела ваза с затейливым, каждый раз по‑новому составленным букетом. Возвращаясь на рассвете к воротам, титулярный советник видел, что дорожки тщательно выметены, а трава на английском газоне свежеподстрижена, при том что ни шороха метлы, ни хруста садовых ножниц слышно не было. Лишь один раз он видел одного из прислужников воочию. Выходя, обнаружил, что где‑то обронил ключ. Стоял у запертых ворот, шарил по карманам. Собирался идти обратно к павильону, как вдруг из розового тумана бесшумно вынырнула фигура в черной куртке и черных панталонах, с поклоном протянула ему пропавший ключ и тут же растаяла в дымке – Фандорин даже не успел поблагодарить.

Ну, если слуга, пойду себе дальше, рассудил титулярный советник. А вдруг все‑таки вор или, того хуже, убийца? Спасти хозяина от злодейского умысла было бы самой лучшей расплатой за гостеприимство.

Оглянулся по сторонам – разумеется, ни души.

Быстро подошел к окну, примерился. Стена была облицована плитами рельефного, необработанного гранита. Эраст Петрович уперся носком в выемку, рукой взялся за выступ подоконника, ловко подтянулся и прижался лицом к стеклу – в том месте, где неплотно сходились занавески.

Сначала не увидел ровным счетом ничего, в комнате было черным‑черно. Но полминуты спустя в дальнем углу возник дрожащий круг света и медленно пополз по стене, выхватывая из тьмы то полку с золотыми корешками книг, то раму портрета, то географическую карту. Очевидно, это был рабочий кабинет или библиотека.

Человека, держащего фонарь, Эраст Петрович разглядеть не мог, однако, поскольку было ясно, что ни один слуга не станет вести себя столь подозрительным образом, вице‑консул приготовился к более решительным действиям. Осторожно нажал на левую створку окна – заперта. На правую – слегка подалась. Отлично! Возможно, незваный гость проник внутрь именно этим путем, а может быть, окно оставили приоткрытым для проветривания, сейчас это не имело значения. Главное, что ночную птичку можно сцапать.