Стр. <<<  <<  1 2 3 >>  >>>   | Скачать

Алмазная колесница. том 2 - cтраница №2


–«Вот мчится тройка удалая по Волге‑матушке реке»,– приятным тенорком пропел Всеволод Витальевич и засмеялся.

Фандорин же приподнялся, держась рукой за бортик, и воскликнул:

–Господин консул! Как можно ехать на живых людях! Это... это варварство!

Не удержал равновесия, упал обратно на подушку.

–Привыкайте,– усмехнулся Доронин.– Иначе придется передвигаться пешком. Извозчиков здесь почти нет. А эти молодцы называются дзинрикися, или, как произносят европейцы, «рикши».

–Но почему не использовать для упряжки лошадей?

–Лошадей в Японии мало, и они дороги, а людей много, и они дешевы. Рикша – профессия из новых, лет десять назад про нее здесь не слыхивали. Колесный транспорт считается тут европейским новшеством. Этакий бедолага пробегает за день верст шестьдесят. Зато плата по местным понятиям очень хорошая. Если повезет, можно пол‑иены заработать, это по‑нашему рублишко. Правда, долго рикши не живут – надрываются. Годика три‑четыре, и к Будде в гости.

–Это чудовищно!– передернулся Фандорин, давая себе зарок никогда больше не пользоваться этим постыдным средством передвижения.– Так дешево ценить свою жизнь!

–К этому вам придется привыкнуть. В Японии жизнь стоит копейку – и чужая, и своя собственная. А что им, басурманам, мелочиться? У них ведь Страшного Суда не предусмотрено, лишь долгий цикл перерождений. Сегодня, то бишь в нынешней жизни, тащишь на себе тележку, но если будешь тащить ее честно, то завтра в куруме повезут уже тебя.

Консул засмеялся, но как‑то двусмысленно, молодому чиновнику в этом смехе послышалось не издевательство над туземными верованиями, а, пожалуй, нечто вроде зависти.

–Изволите ли видеть, город Йокогама состоит из трех частей,– стал объяснять Доронин, показывая тростью.– Вон там, где скученные крыши, Туземный город. Здесь, посередине, собственно Сеттльмент: банки, магазины, учреждения. А слева, за рекой – Блафф. Этакий кусочек доброй старой Англии. Все кто посостоятельней селятся там, подальше от порта. Вообще же в Йокогаме можно существовать вполне цивилизованно, по‑европейски. Имеется несколько клубов: гребной, крикетный, теннисный, скаковой, даже гастрономический. Кстати говоря, недавно открылся и атлетический. Полагаю, вам там будут рады.

При этих словах он оглянулся назад. Следом за красной «тройкой» тянулся целый караван повозок с фандорийским багажом. Тащили их такие же желтокожие кентавры, какую по двое, какую в одиночку. Замыкала кавалькаду тележка, нагруженная атлетическими снарядами: там были и чугунные гири, и боксерская груша, и связка эспандеров, а сверху сверкал полированной сталью уже поминавшийся велосипед – патентованный американский «Royal Crescent Tricycle».

–Все иностранцы кроме посольских сотрудников стараются жить не в столице, а у нас,– хвастался йокогамский старожил.– Тем более что до центра Токио по железной дороге всего час езды.

–Здесь и железная дорога есть?– уныло спросил Эраст Петрович, лишаясь последних надежд на восточную экзотику.

–Преотличная!– с энтузиазмом воскликнул Доронин.– Современный йокогамец теперь живет так: по телеграфу заказывает билеты в театр, садится в поезд и через час с четвертью уже смотрит спектакль Кабуки!

–Хорошо хоть К‑Кабуки, а не оперетку...– Новоиспеченный вице‑консул мрачно разглядывал набережную.– Послушайте, а где японки в кимоно, с веерами и зонтами? Я не вижу ни одной.

–С веерами?– усмехнулся Всеволод Витальевич.– Сидят по чайным домам.

–Это такие туземные кафе? Там пьют японский чай?

–Можно, конечно, и чаю попить. Заодно. Но ходят туда за другой надобностью.– Доронин изобразил пальцами циничную манипуляцию, которой можно было ожидать от прыщавого гимназиста, но никак не от консула Российской империи – Эраст Петрович от неожиданности даже сморгнул.– Желаете наведаться? Сам‑то я от подобных чаепитий воздерживаюсь, но могу порекомендовать лучшее из заведений – называется «Девятый номер». Господа моряки им чрезвычайно довольны.

–Нет‑нет,– заявил Фандорин.– Я п‑принципи‑альный противник продажной любви, а публичные дома почитаю оскорблением как для женского пола, так и для мужского.

Всеволод Витальевич с улыбкой покосился на вторично покрасневшего спутника, но от комментариев воздержался.

Эраст Петрович поскорее сменил тему:

–А самураи с двумя мечами? Где они? Я столько о них читал!

–Мы едем по территории Сеттльмента. Из японцев здесь дозволяется жить только приказчикам да прислуге. Но самураев с двумя мечами вы теперь нигде не увидите. С позапрошлого года носить холодное оружие запрещено императорским указом.

–Какая жалость!

–О да,– осклабился Доронин.– Вы много потеряли. Это было незабываемое ощущение – пугливо коситься на каждого ублюдка с двумя саблями за поясом. То ли мимо пройдет, то ли развернется, да и рубанет наотмашь. У меня до сих пор привычка – когда иду по японским кварталам, всё назад оглядываюсь. Я, знаете ли, приехал в Японию во времена, когда здесь считалось патриотичным резать гайдзинов.

–Кто это?

–Мы с вами. Гайдзин значит «иностранец». Еще нас тут называют акахигэ – «красноволосые», кэтодзин, то есть «волосатые», и сару, сиречь «обезьяны». А пойдете гулять в Туземный город, детишки будут вас дразнить, делая вот так.– Консул снял очки, оттянул пальцами веки кверху и книзу.– Это значит «круглоглазый», считается очень обидно. Ничего, зато больше не режут почем зря. Спасибо микадо, разоружил своих головорезов.

–А я читал, что меч у самурая – предмет б‑благоговейного поклонения, как шпага у европейского дворянина,– вздохнул Эраст Петрович, на которого разочарования сыпались одно за другим.– Неужели японские рыцари так легко отказались от старинного обычая?

–Очень даже не легко. Весь прошлый год бунтовали, до гражданской войны дошло, но с господином Окубо шутки плохи. Самых буйных истребил, прочие присмирели.

–Окубо – это министр внутренних дел,– кивнул Фандорин, демонстрируя некоторую осведомленность в туземной политике.– Французские газеты называют его Первым консулом, японским Бонапартом.

–Сходство есть. Десять лет назад в Японии произошел государственный переворот...

–Знаю. Реставрация Мэйдзи, восстановление императорской власти,– поспешил вставить титулярный советник, не желая, чтобы начальник считал его полным невеждой.– Самураи южных княжеств свергли власть сёгунов и объявили правителем микадо. Я читал.

–Южные княжества – Сацума и Тёсю – это вроде французской Корсики. Нашлись и корсиканские поручики, целых трое: Окубо, Сайго и Кидо. Его императорскому величеству они презентовали почет и обожание подданных, а власть, как и положено, забрали себе. Но триумвираты, особенно если в них целых три Бонапарта, штука непрочная. Кидо год назад умер, Сайго поссорился с правительством, поднял мятеж, но был разгромлен и по японскому обыкновению сделал харакири. Так что министр Окубо теперь остался единственным петухом в здешнем курятнике... Правильно делаете, что записываете,– одобрительно заметил консул, видя, что Фандорин строчит карандашом в кожаной тетрадочке.– Чем скорее вы вникнете во все тонкости здешней политики, тем лучше. Кстати говоря, вам нынче же представится случай посмотреть на великого Окубо. В четыре часа состоится торжественное открытие Дома для перевоспитания падших девиц. Это совершенно новая для Японии идея – прежде тут никому не приходило в голову перевоспитывать куртизанок. Средства на это святое начинание выделил не какой‑нибудь миссионерский клуб, а благотворитель‑японец, столп общества, некий Дон Цурумаки. Соберется creme de creme йокогамского бомонда. Ожидают и самого Корсиканца. На торжественную церемонию он пожалует вряд ли, а вот на вечерний Холостяцкий бал – почти наверняка. Мероприятие это абсолютно неофициальное и с перевоспитанием блудниц никак не связанное, совсем напротив. Скучать не будете. «Он возвратился и попал, как Чацкий, с корабля на бал».

Доронин снова, как давеча, подмигнул, однако холостяцкие радости титулярного советника не привлекали.

–Посмотрю на господина Окубо как‑нибудь в другой раз... Я несколько утомлен путешествием и предпочел бы отдохнуть. Так что, если п‑позволите...

–Не позволю,– с напускной строгостью оборвал его консул.– На бал – непременно. Рассматривайте это как первое служебное поручение. Увидите там много влиятельных людей. Будет и наш морской агент Бухарцев, второй человек в посольстве. А пожалуй, что и первый,– со значительным видом присовокупил Всеволод Витальевич.– Познакомитесь с ним, а завтра повезу вас представляться его превосходительству... Однако вот и консульство. Томарэ![1]– крикнул он рикшам.– Запомните адрес, голубчик: набережная Банд, дом 6.

Эраст Петрович увидел каменный дом в виде буквы ;П;, повернутой ножками к улице.

–В левом флигеле моя квартира, в правом ваша, а вон там, посередине, присутствие,– показал Доронин за ограду – в глубине двора виднелось парадное крыльцо, увенчанное российским флагом.– Где служим, там и живем.

Дипломаты спустились на тротуар, причем Эраста Петровича курума любовно качнула на прощанье, консула же брюзгливо зацепила кончиком пружины за брюки.

Всё ноет, клянет

Злые ухабы пути

Моя курума.

Глаза героя

В приемном покое навстречу вошедшим поднялся молодой японец, очень серьезный, при галстуке, в железных очочках. На столе, среди папок и стопок бумаги, были установлены два маленьких флажка – российский и японский.

–Знакомьтесь,– представил Доронин.– Сирота. Служит у меня восьмой год. Переводчиком, секретарем и бесценным помощником. Так сказать, мой ангел‑хранитель и письмоводитель. Прошу любить и жаловать.

Фандорин немного удивился, что консул с первой же минуты знакомства счел нужным сообщить о печальном семейном положении своего сотрудника. Должно быть, прискорбное событие произошло совсем недавно, хотя в наряде письмоводителя не было ничего траурного за исключением черных сатиновых нарукавников. Эраст Петрович сочувственно поклонился, ожидая продолжения, но Доронин молчал.

–Всеволод Витальевич, вы забыли назвать имя,– вполголоса напомнил титулярный советник. Консул рассмеялся.

–Сирота – это имя. Когда я только‑только приехал сюда, ужасно тосковал по Родине. Все японцы были для меня на одно лицо, их имена казались тарабарщиной. Я сидел тут один‑одинешенек, еще и консульства никакого не было. Ни звука русского, ни русского лица. Вот и старался окружить себя туземцами, имена которых звучали бы породнее. Лакей у меня был Микита. Пишется тремя иероглифами, означает «Поле с тремя деревьями». Переводчиком стал Сирота, это по‑японски «Белое поле». А еще у меня есть обаятельнейшая Обаяси‑сан, с которой я познакомлю вас позже.

–Значит, японский язык не так уж чужд для русского уха?– с надеждой спросил Эраст Петрович.– Мне бы очень хотелось поскорей его выучить.

–И чужд, и труден,– расстроил его Всеволод Витальевич.– Первооткрыватель Японии святой Францискус Ксавериус сказал: «Сие наречие замыслено синклитом диаволов, дабы истязать ревнителей веры». А сходные созвучия иной раз могут сыграть дурную шутку. Например, моя фамилия, по‑нашему вполне благозвучная, доставляет мне в Японии немало хлопот.

–Почему?

–Потому что «доро» значит «грязь», а «нин» – «человек». «Грязный человек», каково для консула великой державы?

–А что по‑японски значит «Россия»?– встревожился за отечество титулярный советник.

–Ничего хорошего. Пишется двумя иероглифами: Ро‑коку, «Дурацкая страна». Наше посольство уже который год ведет сложную дипломатическую борьбу, чтобы японцы использовали в документах другой иероглиф «ро», означающий «роса». Тогда получилось бы красиво: «Страна росы». Пока, увы, не удается.

Письмоводитель Сирота в лингвистической дискуссии участия не принимал, просто стоял с вежливой улыбкой.

–Всё ли готово для обустройства господина вице‑консула?– обратился к нему Доронин.

–Так точно. Казенная квартира подготовлена. Завтра утром придут кандидаты на должность камердинера. У всех очень хорошие рекомендации. Где вам угодно столоваться, господин Фандорин? Если у себя, я найду для вас повара.

Японец говорил по‑русски правильно и почти без акцента, только кое‑где путал ;р; и ;л; – например, в трудном слове «проверил».

–Мне, собственно, всё равно. Я употребляю самую простую п‑пищу, так что в поваре нужды нет,– принялся объяснять титулярный советник.– Самовар поставить, в лавку за припасами сходить – с этим справится и слуга.

–Хорошо‑с,– поклонился Сирота, обнаруживая знакомство и со словоерсами.– А ожидается ли прибытие госпожи вице‑консульши?

Вопрос был сформулирован несколько витиевато, и Эраст Петрович не вмиг уяснил его смысл.

–Нет‑нет, я не женат.

Письмоводитель кивнул, как если бы был готов к такому ответу.

–В этом случае могу предложить вам на выбор двух кандидатов... то есть двух кандидаток на место супруги. Одна за триста иен в год, пятнадцати лет, прежде замужем не была, знает сто английских слов. Вторая немолодая, двадцати одного года, дважды была замужем. Рекомендации от прежних мужей превосходные, знает тысячу английских слов и стоит дешевле – двести пятьдесят иен. Вот фотографические карточки.

Эраст Петрович заморгал длинными ресницами, в растерянности оглянулся на консула.

–Всеволод Витальевич, я что‑то...

–Сирота предлагает вам выбрать конкубину,– объяснил Доронин, с видом знатока рассматривая снимки, на которых были запечатлены куклоподобные барышни с высокими замысловатыми прическами.– Супругу по контракту.

Титулярный советник наморщил лоб, но все равно не понял.

–Все так делают. Очень удобно для чиновников, моряков и коммерсантов, оторванных от дома. Мало кто вывозит сюда семью. Почти у всех офицеров нашей Тихоокеанской эскадры японские конкубины – здесь или в Нагасаки. Заключается контракт на год или на два, с правом продолжения. За небольшие деньги вы получаете домашний уют, заботу, опять же радости плоти. Вы ведь, как я понял, не любитель борделей? Хм, девушки хорошие, Сирота в этом толк знает.– Доронин постучал пальцем по одному из снимков.– Мой вам совет: берите вот эту, которая постарше. Она уже дважды побывала замужем за иностранцами, не придется воспитывать. Моя Обаяси передо мной жила с французским капитаном и потом с американским серебряным спекулянтом. Кстати о серебре.– Всеволод Витальевич обернулся к Сироте.– Я просил подготовить для господина вице‑консула жалованье за первый месяц и подъемные на обустройство – всего шестьсот мексиканских долларов.

Письмоводитель почтительно наклонил голову и стал открывать несгораемый шкаф.